Чётки
Шрифт:
Например, в советскую эпоху, в которой я вырос, тоже была «демократия». Называлась она социалистической. И, как это ни странно, у этой «демократии» были свои вожди, которых народ обязан был боготворить. А над всеми этими вождями стоял самый главный вождь – Ленин – имя, которое произносилось с трепетом и благоговением.
Тех, что правили страной после него, народ мог даже критиковать (естественно, после смерти вождя) и даже смещать с поста (понятное дело, когда тот находился в отъезде), но «Главного» трогать не смели. Его даже мумифицировали, дабы продемонстрировать бессмертность гения перед вечностью. Это была «священная
Никому и в голову не приходило усомниться в гениальности и величайшей прозорливости этого «гения всех времен и народов». Одним словом, советская система сумела создать и внедрить в сознание масс такой величайший миф о вожде, что все остальные известные нам мифы просто меркнут.
Без Ленина невозможно было представить жизнь простого советского человека, который начиная со школьной скамьи, проходил несколько стадий «посвящения». В первом классе мы с нетерпением ждали – когда нам нацепят на грудь пятиконечную звездочку октябренка. В четвертом – плакали, если наши фамилии не значились в списках тех, кто имеет право носить треугольный красный галстук и гордое звание «пионер». Наконец, в восьмом – тихо ненавидели всех «комсомольских активистов» и… гордились, что не стали ими.
Являясь продуктом своего времени, я также очень долгое время находился в состоянии гипноза, из которого – как это ни покажется странным – вывел меня… обыкновенный советский унитаз.
Излишне, наверное, говорить о том, насколько серьезное значение придавалось идеологии в советский период. Ленинскими лозунгами не были обвешаны разве что только детские учреждения. «Марксизм-ленинизм» преследовал тебя на каждом шагу. То, что «наше дело правое – мы победим», ни у кого не вызывало сомнения. И то, что «Ленин и теперь живее всех живых», не позволяло расслабиться, а заставляло быть всегда и везде начеку. Усомниться в его величии было верхом не то, что – несознательности, но даже – преступности. Где-то, краем уха доходило, что во времена И. Сталина были репрессии и процветал культ личности; что Н. Хрущев слишком поторопился с прогнозами в отношении конкретных сроков прихода коммунизма; что «нынешние» руководители намного уступают «первым пророкам революции» и т. д. Но усомниться в самом вожде – было величайшей глупостью. Сейчас, наверное, выглядит смешно, но вынужден сознаться: я даже временами искренне сожалел о том, что Ленин не дожил до «наших дней».
– Эх, надо же, какая досада – не дожил Ильич каких-то ещё 20 – 30 лет. А если б – до сегодняшнего дня? Вот бы он сейчас дал разгон существующему руководству, – думалось мне. – Вот бы сейчас мы зажили! И главное – народ его, конечно же, поддержал бы. Ещё бы – такой умище!
Примерно с такими мыслями, не дававшими мне покоя, я однажды зашел в туалет. И, усевшись удобнее на «горшок», стал далее развивать эту тему и предаваться тому – как было бы здорово, если б Ленин вдруг воскрес.
Внезапно, я почувствовал острую боль в желудке. Да простят меня дамы, но я весь напрягся, прилагая все усилия к тому, чтобы освободиться от этой боли. И вдруг…
Ты мне не поверишь, дорогой читатель, но я вдруг отчетливо представил на своем месте… Ленина. Да, да – нашего любимого и всеми обожаемого вождя. И тут же устыдился такого кощунственного сравнения.
– Боже мой, что я говорю! – подумалось мне. – Какой вздор: Ленин и… обыкновенный унитаз.
Однако, раз посетив, эта мысль уже крепко засела во мне, настойчиво сверля мой бедный мозг. И я уже ничего не мог с этим поделать. Эта мысль настолько захватила и увлекла меня, что последующие картины, что выдало мое воображение, последовали как-то легко, естественно и, можно сказать, непринужденно.
«Постой-постой! – размышлял я сам с собою.– Он ведь, был такой же человек, как и я? Конечно же, вне всяких сомнений, у него был более внушительный мозг, но все остальное – руки, ноги, уши, глаза, живот и… (О, Господи! Неужели?!) даже жопа, почти нисколько не отличались от моих. Ну, может быть, чуток по-нежнее, но все же?! Более того, он наверняка также как и я, ходил в туалет (ведь должен же он был избавляться как-то, от пищи?!); и наверняка он также тужился и напрягался, когда у него случались запоры, или наоборот – скрючивался от колик и диареи».
На мгновение я застыл от ужаса представленного. Но то было всего лишь мгновение, которое как вспышка молнии озарила меня, высветив заодно и то место, где за минуту до этого стоял вечно живой и непоколебимый вождь мирового пролетариата. В это самое мгновенье, «пьедестал» в моем сознании рухнул и я увидел, что на этом месте ничего нет – оно было пустым.
В ту же секунду я почувствовал, как боль отпустила меня. Я улыбнулся: мне стало одновременно смешно и немного грустно. Так, наверное, бывает всегда, когда кончается сказка, подумалось мне…
Бусинка двадцать третья – Взгляд вперёд и два назад
Вячеслав Григорьевич Сааков, безусловно, являлся незаурядной личностью. В бухарском педагогическом институте он читал нам лекции по истории КПСС. Однако, нас – молодых студентов – больше привлекали не истории про родную партию, а сам лектор. Являясь кандидатом исторических наук, он не только в совершенстве владел своим предметом, но и был всесторонне образованным человеком, всегда проявляя непосредственный интерес к различным областям человеческой деятельности.
О нём ещё при жизни было сложено немало легенд. Одна, из них характеризует его как феноменальной памяти специалиста, способного легко и без запинки воспроизвести по памяти любую страницу из учебника по истории партии. А память у него и впрямь была великолепная: упорно ходили слухи, что он так же, как Македонский и Наполеон, помнил по именам всех своих подопечных.
Как и все неординарные личности, Вячеслав Григорьевич был склонен различного рода чудачествам.
К примеру, активной и прилежной в учёбе активистке, у которой в зачётной книжки стояли сплошные «отл» («отлично»), он, без особых угрызений совести мог вкатить «удов» («удовлетворительно»). При этом, аргументация его была более, чем убедительная:
– Если Вы полагаете, что моя оценка не справедливая, то мы можем составить новую аттестационную комиссию для повторной сдачи, – часто говаривал он, и добавлял после короткой паузы – только учтите: я тоже приму в ней самое непосредственное и активное участие. Я сам, знаю этот предмет на «четвёрку»…
И наоборот – какому-нибудь неуспевающему по многим предметам шалопаю, он запросто мог поставить «хор». Следует, при этом, отметить, что благодаря своему размашистому почерку, это его «хор», больше было похоже на «хер».