Чейзер (Chaser)
Шрифт:
— Через что, через боль?
Эллион долго молчала; в застывших голубых глазах проносились отголоски прошлого: бетонные стены Корпуса, побег, часы одиночества в ожидании смерти. Да, боли было много.
— Но все это в итоге помогло настать счастливому концу. Началу новой жизни.
— Повезло тебе. Но это не значит, что так будет и у меня.
— Никогда не знаешь.
Когда Элли ушла, Лайза свернулась калачиком на диване и притихла; хотелось замереть и застыть. Навсегда. Подобно мухе в янтаре. Но в груди билось сердце,
Лайза положила ладонь на немую рисунок-печать и закрыла глаза.
(Julie Zenatti — Fragile)
Вечером следующего дня она не удержалась: приехала на знакомую улицу, припарковалась на противоположной стороне дороги и какое-то время сидела в машине, глядя на дом. Почти стемнело, но окна не зажглись.
Пустой особняк — ни движения, ни звука. Не мелькала за занавесками тень, не горел над гаражной дверью фонарь.
По дороге шурша прокатились высохшие листья.
Лайза сдавила руль Миража до боли в пальцах; сенсор, наверное, до сих пор настроен на узнавание ее лица, а в спальне так и висит картина с синими и желтыми линиями. Вспомнился собственный звенящий смех, когда ее несли по лестнице наверх, запах попкорна, декоративная ветка в вазе, шкворчание утренней яичницы на плите…
— А тебе идет фартук!
— Мне много чего идет, принцесса.
Его зачесанные назад волосы, чуть отросшая щетина, стекающий с краешков щипцов жир — ими он переворачивал бекон.
Боль в груди сделалась невыносимой.
Зачем она приехала сюда? Утонуть в сковывающей протяжной горечи?
Завести бы мотор и уехать, но руки не шевелились, а глаза продолжали смотреть на замерший в безмолвии дом.
— Зачем вы приехали сюда? Как нашли мой дом?
— Мне ваш адрес дала подруга. Поверьте, она долго сопротивлялась, но я настояла.
Шевелюра доктора в свете ламп прихожей отливала рыжиной, глаза смотрели укоризненно, но голос звучал мягко.
— Проходите. Напою вас чаем.
Разговор не клеился.
Чай пах жасмином, Лайза пила его медленно и, несмотря на ощущение дискомфорта, не хотела уходить.
— Вы говорите, что я получила множественные переломы. В том числе черепа. Как вы залечили их?
Он долго и внимательно смотрел на нее, сидел, уперев локти в колени; к своему чаю так и не притронулся.
— Я хороший доктор. Вам будет достаточно этого знать.
— Но прямо там? На обочине? Как…
Мягкая улыбка так и не выдала секреты. Стало ясно: настаивать бесполезно.
— А мой мотоцикл?
— Его, к сожалению, починить не удалось. Детали увезли на свалку.
Она кивнула. Какое-то время смотрела на плавающие на дне чашки чаинки, затем перевела взгляд на палас:
— Он сразу позвал вас, да?
— Да.
— Потому что только вы могли помочь?
Скромно разведенные в сторону руки, мол, наверное, да.
— А печать?
Доктор вздохнул.
— Зачем вам детали? Не надо, не копайтесь теперь. Ни к чему.
А что ей еще делать? Чем еще жить, как ни осколками прошлого, и прижиматься хоть к какой-то цепочке, ведущей к Маку. Пусть вот так, косвенно.
— Я не могу не копаться, понимаете?
— Я понимаю. — Он действительно понимал. В глазах редкого цвета — цвета настоянного виски — проглядывало сочувствие. — Но вам нужно двигаться вперед — не назад.
— А куда вперед? Куда?
Ее вопрос остался без ответа.
Уже у двери она хотела было попросить: «Вы передайте ему, что я заходила… Что… Не забыла, помню…», — но не стала.
Так и ушла, тихо попрощавшись.
(Idenline — Terrestrial gravitation)
(Idenline — At Sunset)
Буквы он заказал в мастерской. Там же купил специальный клей и инструменты: наждачную бумагу, чтобы зачистить поверхность, и спирт, чтобы обезжирить.
Облизывали резиновые бока лодки серые волны, покачивалось продавленное ботинками дно, рядом белел бок безымянной пока еще яхты.
«Скоро, моя красавица, скоро».
Он все-таки купил ее.
Сам не знал зачем и теперь проводил здесь почти все свободное время. Шеф будто чувствовал, что нужно время, и часто на работу не звал — тактично удалился с горизонта; Мак был ему благодарен.
Клей ложился ровно, сразу густел и хорошо застывал. Через несколько минут на борту появилась первая буква «М».
«Мечта».
Так она ее назвала, и мечта так и осталась мечтой.
Для них обоих.
Здесь время текло иначе: то застывало, то текло непонятно куда, то засасывало в себя и убаюкивало шепотом волн. Теперь он мог находиться только здесь, где на палубах, казалось, все еще можно увидеть мокрые следы босых ступней, где так и висел, перекинутый через подголовник лежака, купальник. Лайза сняла его в спальне, а утром забыла — он принес и положил здесь. Тогда с него, облегающего грудь, стекали капельки воды.
Мак не забыл. Ни единой детали.
Густой мазок… Промазать края, убрать излишки клея с боков, прижать к борту и, чувствуя покачивание лодки, подержать, пока не застынет.
Спустя десять минут к первой букве добавились еще две, и яхта стала носить название «Меч». На дне лежали, дожидаясь своей очереди, «А» и «Т».
Пусть будет так, как она хотела, его смеющаяся чертовка Лайза с синими, как это осеннее небо, глазами.
Закат покрыл волны нежными оттенками розового и оранжевого. Окрасился вечерним светом и бок «Мечты».