Чикаго
Шрифт:
Он опять вернулся к своим записям и спросил:
— Вы говорили, что страдаете сексуальным расстройством. Как давно?
— Месяца три. Или чуть больше.
— Вы теряли мужскую силу постепенно, или это произошло внезапно?
— Внезапно.
— Скажите, что вы испытываете перед сексом с женой?
— Все идет нормально, но желание внезапно пропадает.
— Почему это происходит?
— Если бы я знал, меня бы здесь не было.
— Опишите, как меняются ваши чувства.
— За страстью не видны детали. У меня же, когда я вижу детали, пропадает влечение.
— Не понимаю, приведите примеры.
— Когда вы голодны, то не замечаете свисающие с тарелки кольца лука. Вы заметите их, когда насытитесь. Если же вы увидите их до еды, то потеряете аппетит. Вы меня понимаете?
Доктор кивнул головой, делая знак не останавливаться.
— Когда вы страстно желаете женщину, вы не замечаете незначительных деталей. Только после секса с ней вы обратите внимание, к примеру, на грязные ногти, или что один палец у нее короче других, или что спина у нее вся в родимых пятнах. Но если вы заметите это до секса, желание пропадет. Именно так и происходит у меня с женой. Когда я приближаюсь к ней, то отчетливо вижу все недостатки, начинаю думать и теряю интерес.
— Это нам очень поможет, — пробормотал доктор, не забыв про профессиональную улыбку. Он открыл ящик стола и сказал уверенно, вручая ему упаковку лекарств:
— Одна таблетка за завтраком в течение недели.
Затем он взял другое лекарство, лежащее перед ним:
— Эти — по таблетке за полчаса до полового акта.
Разве можно всеми этими пилюлями исправить шестьдесят лет жизни? Все происходящее кажется такой чушью! Как может этот мальчишка быть таким самоуверенным? Да пошел ты со своими таблетками! Что ты знаешь о настоящей жизни? Встал, чтобы проводить меня до дверей
Врач взял его за руку и медленно произнес:
— Доктор Салах… В вашем положении больные обычно пытаются уклониться от лечения, вымещая свою злость на враче. Я думаю, что вы будете разумнее. Верьте, я хочу помочь вам. Сожалею, если мои слова пришлись вам не по душе… Увидимся на следующей неделе в это же время.
На кафедре гистологии мне дали небольшой кабинет и попросили сделать табличку с моим именем, чтобы повесить ее при входе. Спустившись на цокольный этаж, я нашел ответственного за это старого американца. Он встретил меня дружелюбно и попросил написать имя на клочке бумаги. Затем сказал, не поднимая головы от таблички, над которой работал:
— Зайди после обеда.
Я удивился — до обеда оставался всего час.
В назначенное время я зашел к нему, и он показал рукой:
— Возьми вон там.
Я нашел табличку со своим именем, аккуратно вписанным в рамку, взял ее и застыл в нерешительности.
— И что теперь?
— Бери.
— Мне не нужно расписаться за получение?
— А разве она не твоя?
— Ну да…
— Кому она нужна, кроме тебя?
Я кивнул и поблагодарил его. Уже в лифте я посмеялся над собой — надо избавляться от египетского бюрократического наследия, которое я впитал с молоком матери. Этот простой американский служащий преподал мне урок: не нужно расписываться за получение того, на чем стоит мое имя.
День прошел тихо, после обеда я просматривал учебную программу кафедры, как вдруг появился Данана. Он ворвался в комнату с возгласом:
— С благополучным прибытием, Наги!
Я встал и пожал ему руку. Помня совет доктора Салаха, я старался быть с ним любезным. Мы обменялись общими фразами. Вдруг он толкнул меня в плечо и сказал приказным тоном:
— Пошли со мной.
Он повел меня по коридорам кафедры. Мы вошли в комнату, где было множество полок с бумагами и блокнотами разных форм и цветов.
— Возьми бумагу, блокноты, ручки — какие хочешь, — сказал он мне.
Я взял несколько блокнотов и ручек с разными чернилами.
— Вся эта канцелярия для кафедры, бери еще, — улыбнулся он. — Все бесплатно. За счет заведения!
— Спасибо. Я взял, что мне нужно.
Когда мы шли по коридору обратно, он сказал:
— Все египтяне, живущие в Чикаго, многим мне обязаны. Я всегда был рядом в трудную минуту, но мало кто помнит добро!
Услышанное меня не удивило, и я предпочел промолчать. Когда мы подошли к двери моего кабинета, он пожал мне руку на прощание и доброжелательно сказал:
— Успехов, Наги!
— Благодарю.
— Сегодня вечером у нас собрание в Союзе египетских учащихся. Приходи, я представлю тебя коллегам.
Я колебался.
— Жду тебя сегодня в шесть. Вот адрес, — безапелляционно произнес он.
Вернувшись домой, я сел, закурил сигарету и начал размышлять: Ахмед Данана работает на государственную службу безопасности. Добра от него ждать не стоит. Нет сомнения, он заигрывает со мной с определенной целью. Почему я позволяю втянуть себя в игру? От него следует держаться подальше. Я хотел позвонить ему, чтобы отпроситься, но передумал. Союз создан для египетских учащихся в Чикаго, сказал я себе, и мое право стать его членом и познакомиться с коллегами. Почему я должен отказываться от своего права из-за страха перед Дананой?! Я принял душ, оделся и пошел на собрание. У меня был точный адрес с подробной схемой, и я быстро нашел штаб-квартиру Союза.
Из учащихся присутствовали человек двадцать юношей и три девушки в хиджабах. Я поздоровался с ними за руку, мы познакомились, и как только началось собрание, я стал их изучать. Успешные, старательные молодые люди, как сотни других членов студенческих советов. Не думаю, что хоть кого-то из них заботит что-либо, кроме занятий, научной карьеры и приумножения доходов. Большинство из них религиозны, на лбу отметины, некоторые с бородами. Однако религию они понимают как молитву, пост и хиджаб. Заметив у Дананы диктофон, я спросил:
— Вы записываете наши разговоры?
— Да. А ты против? — сказал он грубо и посмотрел на меня с вызовом.
Меня удивило, как он неожиданно переменился ко мне, но промолчал и стал наблюдать за общением. Меня потрясло то, как властно он обращался с учащимися. Они же разговаривали с ним, трепеща и заискивая, как будто он был их боссом или военкомом, а не коллегой. Через полчаса пустых обсуждений и выяснения скучных подробностей Данана восторженно заявил:
— Кстати, у меня для вас хорошая новость. Из достоверных источников мне стало известно, что скоро с визитом в Соединенные Штаты приедет Господин Президент. И он посетит Чикаго.
Все зашептались, он же громко продолжал:
— Вам повезло. Будете еще детям рассказывать, что встречались лицом к лицу с великим лидером нации!
Он сделал затяжку и продолжил:
— С вашего разрешения, я отправлю от имени всех телеграмму, в которой мы засвидетельствуем свое уважение Господину Президенту и выразим радость по поводу его приезда.
— Я не согласен, — выкрикнул я.
Шепот вокруг оборвался, и повисла тяжелая тишина. Данана медленно повернулся ко мне и предостерегающе спросил:
— С чем именно ты не согласен?
— Я возражаю против того, чтобы отправлять телеграмму президенту. Это лицемерие, нас, аспирантов, недостойное.
— Мы не лицемеры. Мы любим нашего президента. Или ты будешь отрицать его историческую роль? Будешь отрицать, что во время его правления У Египта появились огромные, невиданные прежде достижения?
— Вы называете коррупцию, нищету, безработицу и зависимость достижениями?!
— Ты все еще коммунист, Наги? Я-то думал, прожитые годы прибавили тебе ума. Послушай, у нас, в Союзе, коммунистам нет места. Все мы, слава Богу, верующие мусульмане.
— Я не коммунист. Но если бы вы знали значение этого слова, то понимали бы, что в этом нет ничего преступного.
— Господин Президент, который так тебе не нравится, получил страну с грузом хронических проблем. И своим мудрым управлением стабилизировал ситуацию.
— Это ложь, распространяемая правящей партией. Правда состоит в том, что более половины египтян живут за чертой бедности. Только в Каире четыре миллиона перебиваются случайными заработками!
— Даже если ты усмотрел недостатки в деятельности Господина Президента, — прервал он меня своим громким голосом, — твой религиозный долг обязывает тебя подчиниться!
— Это кто сказал?
— Ислам. Если ты мусульманин. Все богословы говорят о долге подчиняться правителю, даже несправедливому, если он произносит слова шахады [15] и совершает намазы по расписанию. Потому для народа гораздо вреднее ослушаться правителя, чем пережить несправедливость!
— К исламу это не имеет никакого отношения. Это придумали придворные богословы, чтобы поставить религию на службу репрессивным режимам.
— Если ты не желаешь это признавать и вступаешь в спор с богословами, то отрицаешь обязательное в религии. Знаешь, каким будет наказание?
— Сказать ему, доктор? — выкрикнул с усмешкой бородатый студент.
Данана посмотрел на него с признательной улыбкой:
— Не стоит. С коммунистами можно спорить бесконечно. Они мастера бессмысленных споров. У нас нет времени, чтобы его напрасно тратить. Я поставлю вопрос на голосование. Согласны ли вы, друзья, послать телеграмму Господину Президенту? Кто за, поднимите, пожалуйста, руку.
Тотчас руки подняли все. Данана ухмыльнулся и сказал, бросив на меня уничтожающий взгляд:
— Ну что?
Ничего не ответив, я молча досидел до конца собрания. Для коллег я перестал существовать. Я быстро вышел, а мое прощание осталось без ответа.
Вагон метро был переполнен, и я ехал стоя. Данана, размышлял я, пригласил меня на собрание, чтобы у аспирантов сложилось обо мне дурное мнение, после чего я не смог бы их убедить в своей патриотической позиции. Сейчас в их глазах я коммунист-безбожник. Старый избитый прием спецслужб, но если надо кого-то дискредитировать, он работает безотказно. Очнулся я оттого, что кто-то хлопнул меня по плечу, обернулся и увидел стоящего рядом молодого человека с бородой, который посмеивался надо мной на собрании. Улыбнувшись, он спросил:
— Ты с медфака Иллинойского университета?
— Да.
— Я
— Да.
— Я тоже жил в общежитии, потом снял дешевую квартиру на пару со студентом из Ливана.
Я ничего не ответил, что-то внутри подсказывало мне не вступать с ним в дискуссию. Вдруг он сказал:
— Ты полез в политику, критикуешь самого президента, ни больше ни меньше. Разве не знаешь, что речи на собраниях записывают?
Не обращая на него внимания, я отвернулся и уставился в окно напротив. Мне скоро нужно было выходить, и я стал пробираться сквозь толпу к выходу. Вдруг он схватил меня за локоть и прошептал на ухо:
— Послушай, ты проиграешь. Ахмед Данана всех держит под колпаком. Если станешь его врагом, он тебя уничтожит.
Я резко вырвал руку.
— Я тебя предупредил, а там как знаешь, — сказал он.
15
Шахада — свидетельство (ар.). Первый столп ислама. Фраза, содержащая исламский символ веры: «Нет Бога кроме Аллаха и Мухаммед Пророк Его».
Утром при встрече доктор Салах улыбнулся и сразил меня словами:
— Наги, твоим проблемам нет конца!
— Что такое?
— Данана сообщил мне, что вы с ним поссорились.
— Ложь. Всего-то и случилось, что он хотел послать лживую телеграмму президенту, а я отказался.
Он внимательно посмотрел на меня:
— Восхищаюсь твоим энтузиазмом. Но разве это та проблема, из-за которой стоит конфликтовать?
— А вы хотите, чтобы я поставил подпись под документом вместе с лицемерами из Национальной партии?
— Нет, конечно. Но зачем растрачивать себя на разговоры? У тебя хороший шанс получить ученую степень. Не упусти его.
— Ученая степень ничего для меня не значит, если я не занимаю никакой позиции по отношению к происходящему в моей стране!
— Выучись, получи диплом и служи своей стране, как можешь.
— Мои коллеги из Каирского университета, которые отказывались принимать участие в патриотическом движении, именно так и рассуждали. Так мы только обманываем себя. Заменить гражданский долг профессиональным? Нет! Патриоты нужны Египту сегодня больше, чем учителя и бухгалтеры. Если народ не будет требовать законной свободы и справедливости, никакой пользы от нашего образования не будет.
Я говорил увлеченно и, наверное, быстро. Неожиданно доктор Салах рассердился и прокричал мне в лицо:
— Послушай, ты здесь, чтобы учиться! Хочешь разглагольствовать о революции — возвращайся в Египет.
Я не ожидал, что он рассердится на меня, и осекся. Он глубоко вздохнул и сказал, извиняясь:
— Прошу, Наги, пойми меня. Единственное, чего я хочу, — помочь тебе. Ты в одном из крупнейших университетов Америки. Такой шанс выпадает раз в жизни. Тебя приняли на кафедру с боем.
— Что?
— Сначала не хотели принимать твои документы, поскольку ты не преподаешь в университете. И я был одним из тех, кто боролся за тебя.
— Спасибо вам.
— Не подведи меня.
— Хорошо.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Доктор Салах с облегчением вздохнул и сказал серьезно, протягивая мне бумагу:
— Это мои предложения по поводу дисциплин, которые ты будешь изучать.
— А дипломная работа?
— Тебе математика нравится?
— У меня по математике высший балл.
— Отлично. Как тебе перспектива провести исследование процесса формирования кальция в костной ткани? Будешь работать с радиоактивными элементами. Большая часть твоей работы должна основываться на статистических данных.
— Под вашим руководством?
— Это не моя специализация. Только двое работают в этой области: Джордж Майкл и Джон Грэхем.
— Если бы вы мне подсказали, кого выбрать…
— С Майклом вы не сработаетесь.
— Не думайте обо мне плохо. Я могу работать с любым руководителем.
— Дело не в тебе. Просто Джордж Майкл не любит работать с арабами.
— Почему?
— Такой уж он есть. Какая нам разница? Обратись к Грэхему.
— Когда можно его застать?
Он посмотрел на настенные часы:
— Можно попробовать сейчас.
Я собрался идти, и уже вдогонку доктор Салах предупредил меня:
— Он может показаться эксцентричным, но он — настоящий ученый.
Я постучал в дверь кабинета в конце коридора и услышал, как мне ответили сиплым голосом:
— Войдите.
На моем пути появилось большое облако дыма ароматизированного табака. Я оглянулся в поисках окна.
— Не выносите дыма? — спросил он.
— Я сам заядлый курильщик.
— Это первый вопрос, по которому мы уже нашли взаимопонимание.
Он звонко рассмеялся и выпустил кольцо дыма. Грэхем сидел в кресле развалившись, положив по-американски ноги на стол. Я заметил, что у него всегда было насмешливое выражение глаз, как будто его веселило то, что он видел. Но, когда он начинал говорить, лицо сразу становилось серьезным.
— Чем могу помочь?
— Надеюсь, что вы станете руководителем моей дипломной работы, — сказал я, любезно улыбаясь, чтобы произвести хорошее впечатление.
— У меня вопрос.
— Пожалуйста.
— Почему вы так хотите получить магистерскую степень по гистологии, если не работаете в университете?
— Не удивляйтесь тому, что я скажу. На самом деле я поэт.
— Поэт?!
— Да. В Каире у меня вышло два поэтических сборника. Стихи для меня — самое главное в жизни. Но мне нужна профессия, которая будет меня кормить. В Каирский университет меня отказались принять из-за политической деятельности. Я подал иск в суд, но не думаю, что из этого что-то выйдет. Даже если выиграю дело, администрация будет травить меня, пока я сам добровольно не отчислюсь, как другие. Я хочу закончить магистратуру в Иллинойсе, чтобы несколько лет поработать в Персидском заливе, а потом, скопив деньги, вернуться в Египет и посвятить себя литературе.
Грэхем посмотрел на меня, выпустил еще кольцо дыма и уточнил:
— Итак, вы изучаете гистологию ради литературы?
— Именно.
— Это странно, но вызывает интерес. Послушайте, я беру к себе студента только после того, как в какой-то мере узнаю его образ мыслей. Личность студента для меня важнее, чем анкетные данные. Что вы делаете в субботу вечером?
— Не знаю еще.
— Что скажете насчет ужина?
— С удовольствием.
10
Целый час Раафат Сабит ворочался в постели, напрасно пытаясь поймать сон. В темной комнате стояла абсолютная тишина, прерываемая только размеренным дыханием спящей рядом жены. Он лег повыше и прислонился удобнее к спинке кровати. Перед глазами пронеслись события прошедшего дня. Это был особый день в его жизни, который он никогда не забудет. Утром явился Джефф и увел его единственную дочь. Так Сара оставила его, чтобы жить со своим любовником. Влюбленные, казалось, были на седьмом небе от счастья, когда загружали чемоданы в машину. Они шутили и флиртовали друг с другом. Джефф уловил момент и поцеловал Сару.
Наблюдая за ними из окна кабинета, Раафат неожиданно принял решение забыть дочь. Пусть катится ко всем чертям! С этих пор она его не волнует. Если она недостаточно его любит, то и он перестанет ее любить. Остаток жизни он проживет так, будто у него и не было ребенка. Раафат отошел от окна и прилег на диван. До его слуха опять донесся смех из сада. Митчелл была рада за молодых и веселилась вместе с ними. В этот момент Раафат почувствовал жгучую ненависть ко всем троим. Через минуту он услышал, как кто-то тихонько постучал. Дверь открылась, и вошла Сара. Она казалась спокойной, бодрой, вид свежий, волосы забраны назад. Сара посмотрела на него невинными глазами и сказала просто, как будто уезжала с классом на экскурсию:
— Пришла с тобой попрощаться.
— Ты куда?
— Я думала, ты в курсе.
— А-а-а… Я надеялся, ты подумаешь еще раз.
— Я уже решила. Все.
Он подошел к ней, крепко обнял и поцеловал в лоб и щеки. От нее исходил тот же запах чистоты, который он ощущал, когда в детстве носил ее на руках. Он внимательно посмотрел на нее и прошептал:
— Береги себя. Если что нужно, звони.
После того как Сара уехала, они с женой провели обычный день. Сходили в кино, поужинали в итальянском ресторане на берегу озера. Сейчас ему кажется странным: почему за весь день они словом не обмолвились о Саре, словно сговорились не упоминать о дочери? Сейчас он удивляется, что по возвращении домой им овладело безудержное сексуальное желание, и он занимался с Митчелл сексом так, как не делал этого уже долгие годы. Он обрушился на нее и выплеснул весь свой пыл и агрессию, словно хотел похоронить внутри нее печали или спрятаться в ней или отомстить ей за отъезд Сары. Когда они закончили, жена погрузилась в спокойный сон, в то время как он тщетно пытался избавиться от своих мыслей. Вдруг лампа сбоку зажглась: жена с заспанным лицом смотрела на него.
— Раафат, ты почему не спишь?
— Бессонница. Зря я выпил кофе после ужина.
Она сочувственно улыбнулась и положила ему ладонь на голову.
— Нет, Раафат. Не из-за кофе. Я понимаю, что ты переживаешь. И я тоже расстроена, что Сара переехала. Ну что же делать? Такова жизнь. Мы должны принимать ее, как она есть.
Он молчал.
— Я тоже буду скучать по Саре, но утешаю себя тем, что она живет в Чикаго, а не в другом городе. В каком-то смысле она рядом. Мы будем навещать ее и приглашать иногда к себе провести с нами выходные.