Чикаго
Шрифт:
— Оставь свои проповеди, избавь меня от этого. Чего ты хочешь?
— Чтобы все было хорошо.
Она презрительно усмехнулась и сказала, роясь в своей сумочке:
— Я знаю, чего ты хочешь.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты хочешь деньги. Возьми. Вот. Но не приближайся ко мне после этого.
Это были скрученные вместе несколько сотенных купюр. Данана элегантным движением взял их у нее из рук, вздохнул и сказал, пряча деньги в бумажник:
— Да простит тебя Бог, Марва. Я не буду мстить тебе за твои слова. Видно, нервы у тебя совсем расстроены. Тебе лучше принять горячую ванну, а потом помолиться… Вот увидишь, Бог даст, тебе станет лучше!
В субботу ровно в восемь часов вечера, надев свой лучший костюм и купив букет цветов, я направился к профессору Грехэму. Он жил в маленьком одноэтажном доме, окруженном таким же крохотным садом. По обе стороны дорожки пышно цвели розы. Дверь открыла симпатичная чернокожая девушка, стройная, как модель Наоми Кэмпбелл, и одетая очень просто — белая футболка и светлые джинсы. У нее за спиной стоял ребенок лет шести.
— Здравствуйте, я Кэрол Макнилли, подруга Джона. А это мой сын Марк.
Я поздоровался с ними и вручил букет. Она тепло поблагодарила меня и понюхала цветы. Мебель в доме была из темного дерева в английском стиле — просто и элегантно. Джон сидел в гостиной, развалившись своим грузным телом на диване. Перед ним стоял вращающийся столик, на котором были расставлены стаканы и бутылки вина. Я преподнес свой скромный подарок — инкрустированную перламутром тарелку с Хан-эль-Халили [20] . Поздоровавшись, он усадил меня напротив. Мальчик подошел к нему и что-то прошептал на ухо. Джон кивнул, поцеловал его в щеку, и тот убежал в другие комнаты.
— Что будете пить? — повернулся он ко мне с улыбкой.
— Красное вино.
— А разве ислам разрешает пить вино? — спросила Кэрол, откупоривая бутылку.
— Я всем сердцем верю в Бога. Но я не ханжа. К примеру, иракские богословы эпохи Аббасидов не запрещали пить вино.
— Я думал, что Аббасидского государства уже давно не существует! — отозвался Грэхем.
— По
Все рассмеялись.
— Джон сказал, что вы поэт, — деликатно начала Кэрол, отпивая из бокала. — Не могли бы вы прочитать нам что-нибудь из своих стихов? Это было бы прекрасно.
— Я не могу перевести свои стихи.
— Но ваш английский великолепен.
— Перевод стихов совсем другое дело.
— Переводить стихи — это преступление! — воскликнул Грэхем и продолжил серьезно. — Послушайте, поэт, обучаясь в Америке, вы получаете великолепный шанс изучить американское общество. Когда-нибудь вы напишете о нем. Нью-Йорк, например, вдохновил испанского поэта Федерико Гарсиа Лорку на создание великолепных произведений. Мы ждем от вас поэм о Чикаго.
— Я сам мечтаю о том же.
— К сожалению, вы приехали в Америку в тот период, когда ею управляет консерватор и реакционер, ведущий страну к краху… Когда я был молод, это была другая Америка, более человечная, более свободная!
Он замолчал, чтобы наполнить свой бокал, затем продолжил с надрывом:
— Я человек поколения Вьетнамской войны. Мы были теми, кто разоблачил обман американской мечты и объявил о преступлениях американской администрации, которой мы противостояли. Благодаря нам в шестидесятые годы в Америке произошла настоящая интеллектуальная революция. Традиционные капиталистические ценности уступили место прогрессивным представлениям. Но, к сожалению, сейчас этого уже нет…
— Почему?
— Потому что капиталистический режим, — ответила мне Кэрол, — смог обновиться, поглотив чужеродные ему элементы. Молодые революционеры, которые раньше отвергали этот порядок, стали бизнесменами среднего возраста, классом неповоротливой буржуазии. Все, к чему они стремятся сегодня, — выгодный контракт и должность с зарплатой побольше. Их революционные идеи иссякли. Каждый американец сейчас мечтает о том, чтобы иметь дом, сад, машину и проводить отпуск в Мексике.
— То же самое можно сказать и о докторе Грэхеме?
Кэрол засмеялась:
— Джон Грэхем — американец редкой породы. Его совсем не заботят деньги. Он, наверное, единственный университетский профессор в Чикаго, у которого нет машины.
Позже Кэрол подала приготовленный ею ужин. Они были очень добры ко мне, а я рассказывал им о Египте. Я слишком много пил, чувствовал, что сверх меры, много болтал и смеялся. Затем Кэрол куда-то неожиданно ушла. Пошла спать, подумал я, и расценил это как знак того, что вечер окончен. Я встал, чтобы попрощаться с Грэхемом, но он показал мне жестом сесть и спросил, доставая бутылку водки:
— Как насчет того, чтобы на дорожку?
Я развел руками, выпивка совсем развязала мне язык:
— Лучше бы еще вина!
— Водку не уважаешь?
— Позволяю себе только вино.
— По совету аббасидских богословов?!
— Я обожаю эпоху Аббасидов и столько о ней прочитал! Возможно, моя любовь к вину — это попытка вернуться в золотой век арабской культуры, от которого не осталось и следа. Кстати… Не хотите поступить как Харун ар-Рашид [21] ?
— А что он сделал?
— Есть историческая притча, что Харун ар-Рашид, хотя он и рубил головы направо и налево (достаточно было дать знак палачу), тем не менее оставался человеком тактичным, тонким, заботящимся о чувствах других. У него был посох, который он клал рядом, садясь выпивать с друзьями. Когда же он утомлялся и хотел, чтобы те ушли, он клал посох себе на колени, и гости понимали, что пора и честь знать. Таким образом, он не ранил их чувства и ни к чему не принуждал.
Грэхем звонко рассмеялся. Развеселившись как ребенок, он поднялся и снял со стены хоккейную клюшку.
— Давай разыграем эту историю. Пусть клюшка будет вместо посоха. Если я положу ее так, значит, пора закругляться.
Мы много разговаривали, уже и не помню о чем, и смеялись. Под действием алкоголя мне захотелось выговориться, и я поделился с ним впечатлениями от случая с черной проституткой. Сначала он хохотал, но под конец истории задумался и сказал:
— Из всего этого ты должен сделать важный вывод. Вот до какой степени нищеты, как ты сам видел, доведены миллионы граждан самой богатой страны в мире. Для меня эта несчастная женщина намного честнее, чем американские политики. Она продает свое тело, чтобы кормить детей, а они разжигают войны, чтобы взять под контроль источники нефти. Им позволено продавать оружие, которым убивают десятки тысяч невинных людей, и купаться в реках миллионных доходов. И другое ты должен понимать: американская администрация контролирует в жизни своих граждан все. Даже отношения между мужчиной и женщиной заключены в строгие рамки!
— Что вы имеете в виду?
— В шестидесятые годы наш призыв к свободным сексуальным отношениям был попыткой начать жить собственными чувствами, выйдя из-под контроля старшего поколения. Сегодня буржуазная мораль обрела полную силу: если ты хочешь признаться американке в любви, то должен сделать это в установленном порядке, как в отношениях с торговой компанией. Во-первых, необходимо провести с ней некоторое время в беседах, при этом ты обязан быть веселым и забавным, во-вторых, нужно пригласить ее на чашечку кофе за твой счет, в-третьих, попросить номер телефона, в-четвертых, повести на ужин в шикарный ресторан, и в конце позвать к себе в гости. Только тогда буржуазные условности дают тебе право с ней спать. И на любом из этих этапов женщина может бросить тебя. Так, если женщина отказывается давать номер телефона или не принимает приглашения, это значит, что отношения с тобой ей неприятны. Но если она прошла с тобой все пять этапов, она тебя хочет.
Я молча смотрел на него, ему стало смешно.
— Видишь, у старого профессора имеются знания в области поважней, чем гистология! — рассмеялся он.
Вечер был прекрасный. Но вдруг раздался резкий звонок. Я впервые заметил, что на стене рядом с диваном установлен домофон. Грэхем поднес трубку к уху, нажал кнопку и радостно закричал:
— Карам, ты почему опоздал?! С тебя штраф! Это мой сюрприз для тебя, — повернулся он ко мне. — У меня есть друг-египтянин.
В трубке послышался неразборчивый шум, Грэхем нажал на кнопку, что-то еще раз пискнуло, и я понял, что открылась входная дверь. Через некоторое время в комнате появился смуглый египтянин лет шестидесяти, стройный, спортивного телосложения, с седыми волосами на пробор и чисто коптскими чертами лица — широкий нос и большие круглые глаза, излучающие ум и печаль, словно он только что сошел с фаюмского портрета [22] .
— Разреши представить тебе моего приятеля Карами Доса, — сказал Грэхем. — Он один из лучших кардиохирургов Чикаго. А это мой друг Наги Абдалла Самад, поэт, который учится ради диплома магистра по гистологии.
— Очень приятно, — сказал Карам на хорошем английском.
С первого же взгляда он показался мне самолюбивым и слишком роскошным: белая рубашка с расшитыми рукавами и дизайнерским лейблом на груди, черные элегантные брюки и лаковая обувь. На шее толстая золотая цепь с крестом, утопающим в густых седых волосах. Он производил впечатление скорее кинозвезды, нежели врача. Новый знакомый провалился в мягкое кресло и произнес:
— Извините за опоздание. Я был с коллегами на банкете по случаю выхода на пенсию одного профессора, и вечер затянулся. Но я решил зайти, хотя бы на несколько минут.
— Спасибо, что пришел, — ответил Грэхем.
Карам продолжал тихо, как будто обращался к самому себе:
— Я так много работаю, что в выходные чувствую себя школьником на переменке — хочу радоваться жизни, насколько могу, и повидать как можно больше друзей. Только вот времени, как всегда, не хватает.
— Что будешь пить? — спросил Грэхем, придвигая к нему столик с напитками.
— О, я уже столько выпил, Джон. Но ничего, если выпью еще скотча с содой.
Я спросил его с вежливой улыбкой:
— Вы окончили американский университет?
— Я выпускник медицинского факультета Айн Шамс, но из-за притеснений я эмигрировал в Америку.
— Притеснений?!
— Да, в мое время заведующим отделением общей хирургии был доктор Абдалла Фатах Бальбаа, фанатичный мусульманин, который и не скрывал своей ненависти к коптам. Он верил в то, что ислам запрещает обучать коптов хирургии, поскольку таким образом жизнь мусульманина попадает в руки неверных!
— В это невозможно поверить!
— Но это так!
— Разве может хирург, профессор иметь такие ограниченные взгляды?
— В Египте — может, — ответил он и уставился на меня, как мне показалось, с вызовом.
— До каких пор коптов будут притеснять, ведь они и есть настоящие египтяне? — вмешался Грэхем.
Зависла пауза. Я обратился к Грэхему:
— Арабы смешались с египтянами 1400 лет назад. И сейчас мы уже не можем сказать, кто хозяин страны. Ведь предки большей части мусульман Египта были коптами, принявшими ислам.
— Ты хотел сказать, их заставили принять ислам.
— Доктор Грэхем, к исламу никого не принуждают. Самое большое исламское население — в Индонезии, а арабы ее не завоевывали. Ислам пришел туда через купцов-мусульман.
— Разве коптов не истребляли до тех пор, пока они не перешли в ислам?
— Это неправда. Если бы арабы хотели, не оставили бы в Египте ни одного копта, и никто не смог бы им помешать. Более того, ислам обязывает относиться к людям другой веры с уважением. Никто не может считать себя мусульманином, если он отрицает другие религии.
— Тебе не кажется странным, что ты так горячо защищаешь ислам, а сам пьян?
— Пьянство — мое личное дело, не имеющее отношения к предмету спора. Толерантность ислама — исторический факт, признанный многими западными востоковедами.
— Но коптов в Египте притесняют!
— Всех египтян притесняют. В Египте несправедливый коррупционный режим. От него страдают все египтяне — и мусульмане, и копты. Действительно, есть отдельные проявления нетерпимости, но это, на мой взгляд, не стало нормой. Религиозный фанатизм — прямое следствие политической несвободы. Все египтяне, не вступающие в ряды правящей партии, подвергаются дискриминации. Я, например, мусульманин, но меня отказались взять в Каирский университет из-за моей политической позиции.
Теребя бородку, Грэхем спросил:
— Подожди, дай разобраться. Ты хочешь сказать, что в Египте существует дискриминация по политическому, а не по религиозному принципу?
— Именно.
— Легко мусульманину, вроде тебя, говорить, что ничего такого не существует, — колко отозвался Карам. Казалось, мои слова были для него не новы.
— Проблема, как мне кажется, — спокойно ответил я, — не между мусульманами и коптами, а между режимом и египетским народом.
— Вы отрицаете наличие коптской проблемы?
— Есть общеегипетская проблема, и страдания коптов — ее часть.
— Но коптов никогда не допускают на ключевые государственные посты. Нас преследуют и убивают. Вы слышали о том, что случилось в деревне аль-Кашх? На глазах у полицейских зарезали двадцать коптов, а те даже не пошевелились, чтобы предпринять что-либо для их спасения!
— Это действительно ужасное, трагическое происшествие. Но я напомню вам также: египтяне ежедневно погибают под пытками в полицейских участках и в застенках служб безопасности. Палачам все равно, кто перед ними — копт или мусульманин. Все египтяне подвергаются гонениям. И здесь я не могу отделить коптскую проблему от египетской.
— Вы прибегаете к известному трюку египтян — отрицанию правды! Когда же этот народ перестанет, как страус, зарывать голову в песок, чтобы закрыться от солнца?! Знаете,
— Это образ мышления коррумпированного правящего режима, а не египетского народа.
— Египтяне в ответе за этот режим.
— Вы вините людей, которые сами стали его жертвами?
— Каждый народ имеет то правительство, которого заслуживает. Так сказал Уинстон Черчилль, и я с ним согласен. Если в характере египтян не было бы раболепия, они не жили бы столько веков в положении рабов!
— На свете нет народа, который бы не пережил ига в какой-то период своей истории.
— Но Египтом тираны управляли дольше, чем любой другой страной. И причина тому — египетский народ, готовый по природе своей повиноваться и пресмыкаться.
— Меня удивляет, что я слышу это от египтянина.
— То, что я египтянин, не мешает мне говорить о недостатках египетского народа. Вы же считаете, что повторять ложь — чуть ли не ваш гражданский долг!
Я предостерегающе возразил:
— Ни за кем я никакую ложь не повторяю. Думайте, прежде чем говорить.
Мы сидели в креслах друг напротив друга, Грэхем же растянулся на диване между нами. Вдруг он подался всем телом вперед и вытянул руки, как будто разнимая нас:
— Сегодня вечером мне меньше всего нужно, чтобы вы поссорились!
Карам напряженно смотрел в мою сторону. Казалось, он был готов идти до конца.
— А почему мы должны избегать правды?! — сказал он. — В Древнем Египте процветала великая цивилизация. Сегодня Египет мертв. Египетский народ сильно отстал по уровню образования и мышления. Почему вы считаете эту правду оскорблением?
— Если вам присущи недостатки египетского народа, то я обладаю его достоинствами.
— И каковы же эти достоинства? Назовите хоть одно, сделайте милость, — поддел меня Карам.
— По крайней мере, я люблю свою страну и не брошу ее!
— Что вы хотите сказать?
— Я хочу сказать, что вы сбежали из Египта и потеряли право о нем судить.
— Я был вынужден оставить Египет.
— Вы оставили вашу бедную несчастную страну ради своей благополучной жизни в Америке. Ведь вы не забыли, что учились бесплатно за счет тех, кого вы так ненавидите? Египет дал вам образование, чтобы вы когда-нибудь стали полезны людям. Но вы бросили египетских больных, которые так в вас нуждались. Оставили их там умирать и приехали сюда, чтобы служить американцам, которым вы не очень-то и нужны!
Карам вскочил:
— В жизни не слышал ничего более глупого!
— Вы хотите оскорбить меня, но факт остается фактом — те, кто подобно вам сбежал из страны, должны прекратить критиковать ее.
Карам выругался и попытался меня ударить. Я поднялся, чтобы защищаться. Но Грэхем, несмотря на свой тяжелый вес, с легкостью подпрыгнул и в нужный момент встал между нами.
— Полегче, полегче. Тихо. Вы оба выпили.
Я был сильно взволнован и тяжело дышал.
— Доктор Грэхем, — закричал я во весь голос, — я не допущу, чтобы оскорбляли мою страну! Я ухожу, потому что еще минута, и я его ударю!
Развернувшись, я поспешил к выходу. Когда я уже шел по коридору, услышал, как Карам закричал:
— Я поставлю тебя на место, сволочь, сукин сын!
20
Хан-эль-Халили — всемирно известный рынок Каира, считающийся самым большим и одним из самых древних базаров Востока.
21
Харун ар-Рашид — легендарный правитель Арабского халифата VIII–IX вв., один из наиболее известных правителей в истории арабского мира.
22
Фаюмские портреты — погребальные портреты, созданные в Египте римского периода (I–III в. н. э.). Впервые были обнаружены в Фаюмском оазисе в 1887 г.
Я был пьян до такой степени, что уже не помнил, как добрался до общежития. Наверное, бросил одежду в гостиной, потому что потом нашел ее там лежащей кучей у стола. В четыре часа дня я проснулся в ужасном состоянии, несколько раз меня рвало. Изжога и тошнота не проходили, голова болела так, будто по ней били, как по наковальне. Но что хуже всего — я чувствовал вину за испорченный вечер и за то, что создал доктору Грэхему проблемы. Однако ни о едином слове, сказанном Караму Досу, я не жалел. При воспоминании об этом заносчивом человеке и о том, как он оскорблял египтян, моя ненависть к нему вспыхнула с новой силой. Как он может так просто поносить свою Родину?! Я был неправ в одном: не смог совладать с собой. Мне не следовало ввязываться в ссору. При чем здесь Грэхем? Он хотел устроить мне прием, чтобы познакомиться ближе, а я затеял скандал. Он сказал мне, что личность врача для него важнее, чем статус в науке. Что же он теперь будет думать обо мне?
Я принял горячий душ, выпил большую чашку кофе и набрал номер Грэхема, чтобы извиниться, но услышал только гудки. Я вспомнил, что он занес мой номер в память телефона. Значит ли это, что со мной не хотят разговаривать? Я попробовал звонить еще несколько раз, но он не брал трубку. После второй чашки кофе я почувствовал себя несколько лучше и стал подводить итоги содеянного мной по прибытии в Чикаго.
Кажется, доктор Салах был прав — я не могу контролировать свои негативные эмоции! В самой моей природе есть изъян, который я должен побороть. Почему я так легко поддаюсь на провокацию? Действительно ли я чересчур агрессивен? Была ли моя злость следствием тяжелого опьянения или неудовлетворенности? Или в чужой стране чувства обостряются до предела?
Все это второстепенно. Насколько я понимаю, причина кроется в моем ужасном характере. От него никуда не денешься, а я закрываю глаза, избегаю даже думать об этом. Уже целый год я не могу написать ни строчки. Моя настоящая беда заключается в том, что я не способен творить. Когда я пишу, то проявляю терпимость и могу принять инакомыслие. Тогда я меньше пью, лучше ем и сплю. Сейчас я недоволен собой, готов ссориться с людьми и все время чувствую потребность в выпивке. Поэзия — единственное, что приносит мне гармонию с самим собой. У меня есть задумки, которые на первый взгляд кажутся великолепными, но как только я сажусь, чтобы перенести их на бумагу, они ускользают. Я как жаждущий, бегущий по пустыне за миражом, который все отдаляется и отдаляется. Нет ничего более жалкого на свете, чем поэт, от которого ушло вдохновение! Когда Хемингуэй, выдающийся писатель своей эпохи, уже не мог писать, он покончил с собой! Я нахожу утешение в вине, но оно же и толкает меня бежать в темноте по бесконечному тоннелю. Как мне удается так много пить и при этом регулярно посещать занятия?
Услышав звонок в дверь, я медленно поднялся, чтобы открыть. Посмотрел в глазок и чуть не подпрыгнул от удивления. Там стоял человек, которого я меньше всего ожидал у себя увидеть, — доктор Карам Дос!
13
Следуя совету врача, в субботу доктор Салах пригласил жену на ужин в ее любимый мексиканский ресторан. Новая прическа и макияж преобразили Крис. В глубине выреза ее красного платья блестела брошь в виде розы. Вечер прошел чудесно: они наслаждались латиноамериканской музыкой, пробовали вкусные пряные блюда. Крис выпила несколько рюмок текилы, Салах же, по совету врача, ограничился одной рюмкой. Они любезничали друг с другом, и Крис, сияя от счастья, сказала ему:
— Спасибо, любимый. Это прекрасное место.
Прежде чем уйти, он извинился, отошел в туалет и проглотил там таблетку. По дороге домой, сидя в машине рядом, они чувствовали взаимное напряжение, как будто ожидали чего-то, о чем не могли открыто сказать, и скрывали это за пустым сухим разговором. По возвращении домой он первым пошел в ванную, вышел оттуда в белом махровом халате, лег на кровать и стал смотреть телевизор, дожидаясь ее. Это была их традиционная прелюдия.
Салах вспомнил свой визит к врачу. Почему он счел слова доктора оскорблением? Врач сказал правду, которая глубоко сидела в нем и от которой он бежал. Действительно, он физически использовал Крис — приручил ее, чтобы воплотить свой план и жениться на ней ради получения американского гражданства.
«Хватит обманываться. От признания собственной низости тебе станет легче. Ты вел себя как жиголо, как те, кто охотится за стареющими американскими туристками в барах Сан-Паоло и Мадрида. Ты ничем не лучше их. Разве что у тебя есть образование… Жиголо с докторской степенью. Что ты сделал с Крис? С помощью алкоголя и ухаживаний ты разжег в ней огонь страсти, ты притворился, что хотел ее, а когда она была уже готова, спросил у нее, как у проститутки:
— Сколько раз доказать тебе мою любовь?
Ты играл ее чувствами, доводя почти до слез. Твой напор заводил тебя самого. Ты не начинал, пока она не теряла терпения, а потом внезапно набрасывался на нее, практически заставляя ее таять от удовольствия и забываться в наслаждении. Когда она приходила в себя, то с благодарностью покрывала твое тело поцелуями. Все получилось, как ты планировал: женился на Крис, получил вид на жительство, а затем американский паспорт».
Когда он стоял, присягая своей новой родине, то ни на мгновенье не мог выбросить из головы воспоминания о Зейнаб Рыдван. «Мне жаль, что ты оказался трусом!» — Зейнаб произнесла это тридцать лет назад, словно подводя итог всей его жизни. Крис отвлекла его от размышлений. Она вышла из ванной в халате, специально оставив его распахнутым, чтобы продемонстрировать свое ослепительно белое тело. Присев рядом на кровать, она потянулась к нему. Он посмотрел на нее: лицо было бледным, от страсти она тяжело дышала. Он хотел что-то произнести, но обнаружил, что ему нечего сказать. Как только он коснулся пальцами ее тела, она бросилась на него, с силой обняла и стала кусать его губы. Нащупав все выпуклости ее тела и вдохнув полной грудью ее аромат, он ощутил прилив крови и стал кусать ее груди и сжимать их в ладонях так же неистово, как и раньше. Однако неожиданно опять появились тревожные мысли. Он сконцентрировался, чтобы избавиться от них, и Крис, почувствовав, что с ним происходит, решила помочь ему с этим справиться. Она терпеливо и настойчиво заигрывала с ним и делала все, на что была способна, пробовала и то, и это, чтобы только его запал не исчез. Однако у него ничего не получалось. Он потихоньку угасал, пока не потух совсем.
Неудача застала их врасплох, как неожиданная новость, как промелькнувшая молния. Она зажмурилась и отодвинулась, в то время как он растянулся на спине, будто потеряв способность двигаться. Он принялся рассматривать блики на потолке, которые отбрасывала неяркая лампа. В голову пришла мысль, что тени эти небессмысленны. Разве вот эти очертания не похожи на большую медведицу с медвежонком? А эти — на два сросшихся дерева, одно повыше другого? Он придвинулся к ней и поцеловал в макушку. Она посмотрела на него глазами, полными слез, и ему стало ее жалко.
— У меня нет проблем насчет секса, — произнесла она еле слышно, убитым голосом. — Я уже не молода, и секса с каждым годом мне требуется все меньше и меньше.
Он молча погладил ее по голове.
— Но что действительно причиняет мне боль — ты меня больше не любишь!
— Крис!
— Женщину невозможно в этом обмануть.
Он сел прямо и начал говорить медленно, так как из-за неудачи у них теперь было много времени:
— Через несколько недель мне стукнет шестьдесят. Жизнь подходит к концу, в лучшем случае я проживу еще лет десять. Когда я оглядываюсь на прожитые годы, убеждаюсь, сколько неправильных решений я принял.
— И я была одним из них?
— Ты самое прекрасное создание, которое я знал, но я… мечтаю прожить свою жизнь снова и сделать другой выбор. Это может показаться смешным или глупым. Сейчас я думаю, что мое решение эмигрировать было ошибкой.
— Никто не может прожить жизнь заново.
— В этом-то и трагедия.
— Консультации психотерапевта помогут тебе избавиться от этих мыслей.
— Этого я больше не вынесу. Не буду я лежать на кушетке в запертой комнате, рассказывать секреты человеку, которого не знаю, и терпеть его лекции, как нашкодивший мальчик. Не могу больше.