Чукотка
Шрифт:
– Уж не влюбилась ли ты в него?
– В Лятуге? Влюбилась, - улыбнулась Таня.
– Ты знаешь, какая у него душа? Чудо! Замечательный человечина!.. А настроение неважное у меня, по правде говоря, оттого, что я не знаю, что завтра буду делать на уроках. Они все, как Лятуге, - немые, только Лятуге все понимает по одному твоему движению, а эти всего боятся. Как их учить?
– Видишь ли, Таня, - сказал Володя, - я считаю, что нам мудрить особенно не стоит. Обстоятельства подскажут, как поступать.
– А у меня, Володя, признаюсь, полная растерянность.
– Справимся. Самое главное, что они уже у нас, - флегматично ответил учитель.
– Нет! Это, к сожалению, далеко еще не все. А впрочем, не хочу больше разговаривать на эту тему. Проводи меня домой.
Они оделись в меховые кухлянки и пошли.
Догадавшись об их намерении, Лятуге бросился в свою комнату, схватил кухлянку и, одеваясь на ходу, побежал за ними. Он догнал их, как только они вышли на улицу. Забежав вперед, он повел их, чутьем определяя тот дом, где живет учительница.
Утро. Пурга затихла. В школьный зал через залепленные снегом окна пробивается слабый лунный свет.
Таня уже в школе. Она готовится к побудке ребят. В школу входит доктор.
– Ну, как медвежата?
– здороваясь с Таней, спрашивает он.
– Скоро вставать будут, Модест Леонидович. Вот Володя говорит - до глубокой ночи не могли заснуть. Все шептались... Я сейчас, - и Таня подошла к двери спальни.
Но, открыв дверь, она отшатнулась и, обратившись к доктору, тихо сказала:
– Модест Леонидович! Милый! Посмотрите! Они спать не умеют!
– Что вы, Танечка! Как это не умеют спать? Спать-то все умеют.
– Посмотрите!
В спальне была совсем необычная картина. Какой-то карапуз спал, положив ноги на подушку и свесив голову с кровати, другой - стоя на коленях около кровати и положив голову на нее, третий - засунув голову под подушку, четвертый - ухватившись за перекладины. И так все. Крепкий сон охватил их после стольких впечатлений прошедшего дня.
– Это ничего, Таня! Два-три дня пройдет - и они будут спать отличнейшим образом. Вы не придавайте этому значения, - сказал доктор. Самое главное, Таня, - в работе должно быть душевное отношение к ним. Настоящее, знаете ли, советское!
– и доктор потряс в воздухе широкой кистью своей руки.
Когда дети проснулись, появились новые затруднения.
"Как много надо работать для себя! Сколько всякой всячины в этой таньгиной яранге! Ведь это уж самый настоящий вздор, что нельзя садиться за еду, не помыв после сна лица и рук. Разве еда станет вкуснее оттого, что потрешь мокрой рукой себе глаза?" - рассуждали дети.
Нужно брать полотенце и идти к "железной коробке" с водой. Дают "мягкий, скользкий камешек, делающий слюну", а его и в руки взять неприятно.
С самого рождения их лица не знали воды. Один полярный капитан рассказывал мне, что до революции, во время его первых рейсов на Чукотку, чукчи съедали туалетное мыло в умывальниках парохода, принимая его за лакомство.
Все эти новшества
Вот она каждому раздает коробочки с "мукой" и зубные щетки. Говорит: надо чистить зубы. Этой "чистилкой", может быть, хорошо еще вычищать снег из торбазов, а она хочет, чтобы "чистилку" совали в рот.
Ученик покорно набирает на "чистилку" зубного порошка и сует себе в рот. Бедный мальчик! Ведь он чистит зубы только потому, что его заставляет это делать не мать, а русская девушка. Он неумело трет щеткой зубы, и вдруг из глаз его текут слезы. Мальчик закашлялся, зачихал, а "чистилка" и коробочка с зубным порошком полетели в помойное ведро. От чистки зубов отказались все поголовно. Непонятно им: зачем чистить рот?
НА УРОКЕ
Все ученики разбиты на две группы, два параллельных класса. Предстояло тяжелое испытание для учителей. В самом деле, как войти в класс русскому учителю, не знающему чукотского языка, к чукотским детям, не знающим русского языка?
Учителя уже знали, как наш неугомонный доктор проводил "санитарно-гигиеническую" беседу с учениками. Но то было совершенно случайное дело. Ученики случайно наскочили на доктора, и он от избытка энергии стал с ними "беседовать": "Поймут - хорошо, не поймут - что поделаешь".
Другое дело - у учителей. Работа с учениками была их обязанностью, ради которой они и прибыли сюда за тысячи километров.
Учителя долго и серьезно готовились к первому дню занятий. Они выучили кое-какие чукотские слова, но этот запас был ничтожен и не позволял не только провести беседу, но даже построить несколько фраз. Тогда решено было, что первый урок проведу я, собрав учеников в один класс.
Дети сидели за партами в классе и спокойно ждали: что же сейчас будет?
Учителя принесли бумагу и стали разрезать ее. Дети сосредоточенно следили за каждым движением учителей и о чем-то шепотом переговаривались между собой.
Бумагу они встречали и раньше, но очень редко. В фактории завертывали в нее табак, сахар, порох и другие товары. На мануфактуре тоже бывала иногда бумажная этикетка. "Счастливчик", которому она попадала, прикалывал ее на стенку полога. Бумага даже не имела названия на чукотском языке; она напоминала материю, только менее прочную, рвущуюся.
Учителя дали каждому ученику по листку бумаги. Дети смотрели ее на свет, свертывали в трубочку. Одна девочка по неосторожности, видимо исследуя прочность, разорвала листок. Пришлось предупредить, что бумага непрочна и тянуть ее в разные стороны не следует.
Урок начался совсем необычно.
– Вот мы, таньги, по этой бумажке можем разговаривать. Мой приятель живет в Уэлене, а я - здесь. Если я пошлю ему эту исписанную бумажку, он будет знать, что я у него прошу. Бумажка ему все скажет. Она как будто сама разговаривает, сама думает.