Чумные псы
Шрифт:
Мимо станции Исток, теперь немного в гору, звонкий посвист малиновки умолкает в кустах. Запах болотного мирта и мокрого мха, крик в отдалении — перекликаются люди, высокий голос и низкий, свистки в полях ниже фермы «Родник» и за Эском.
— Это все белохалатники делают, да? Помнишь, они поставили Вертуна на какие-то ступеньки, которые все время двигались? Он рассказывал, что ему приходилось бежать, покуда не упадет без сил.
— Ляг, Раф. Тут все в порядке. Можно сказать, совсем не больно. Просто они сломали все скалы и деревья и сделали из них вереск, вот и все.
— А как же эти смуглые люди? Целая колонна, в красных шляпах, вон там идут через поле…
— Просто они ломают поле. Не высовывайся, а то увидят.
Заворачиваем на маленькую станцию
— Люди в красных шляпах пропали. А что будет, когда пропадет все-все-все?
— Черное молоко закипит. Спи, Раф.
— Сам меня сюда затащил, а теперь говорит — спи! Листья ветерок несет, в синем небе вертолет. Красношляпые по следу, псы чумные к морю едут. Дрозд, корова и дергач, хочешь — смейся, хочешь — плачь. В ЖОПе псы надули вас, едут-едут в Равенгласс. Что за черная машина, в ней министр, гос-скотина, псам чумным он приговор подписал с недавних пор. Стук колес и гари дух, листики летят, как пух, пуфф-пуфф-пуфф и чух-чух-чух!
— Ты же знаешь, Шустрик, я так старался быть хорошим псом. Я правда очень старался. Я бы все-все для них сделал, все, кроме бака с железной водой!
— Они не настоящие хозяева, Раф. Им наплевать, какой ты там пес, хороший или не очень. Им все равно. Я вообще не понимаю, чего им от нас надо. Я уверен, они и сами толком не знают.
Вот и станция Иртонская дорога, речушка Мит, все дальше и дальше в долину Митердейл — наименее знаменитую и поэтому самую тихую из долин Озерного Края, образованную ручьями, стекающими с болота у Языка, Нехожего кряжа и Уэстдейлских осыпей. Привет тебе, благословенный Мит, и да здравствуют Кейхо и Бауэр, равно как и вы, мокрые зеленые поля, полные черноголовых чаек! Вспархивающий бекас, рыженогие кулики, можжевельник, цветущий зимним утром. Луговые коньки, взлетающие вверх-вниз и несущиеся впереди паровоза, хлоп-хлоп-хлоп, фьюи-юи-юи!
— Какая теперь разница, Раф.
— Понимаю. Но я говорю все это для того, чтобы не вскакивать и не лаять на проносящиеся мимо деревья. Я был плохим псом. А так хотелось быть хорошим!
— Не знаю уж, для чего там придуманы собаки, но никак не для железного бака. Если не можешь жить по плохим правилам, найди себе другие.
— Какие же правила мы с тобой нашли?
— Лисовы.
— Они нам не подходят. Мы не можем так жить.
— Я знаю. Печальная истина заключается в том, что я потерял дом, а ты никогда и не имел его. Но теперь это не важно.
Слева вздымался щетинистый бок Манкастерова холма. Высокий западный склон бросал на железную дорогу и на паровозик свою холодную тень, покуда тот проходил мимо в сторону Миртуэйта, откуда до конца пути оставалось всего три мили.
— Я помню бабочку, которая долго билась на оконном стекле. Так вот один белохалатник увидел ее, открыл окно и выпустил ее на воздух. Он пришел, чтобы бросить меня в железный бак. Как ты это объяснишь?
— Эта бабочка отложила яички, а из них вывелись гусеницы, которых ты съел. Помнишь?
Церковный холм. Кривой утес, пыхай-пыхай паровоз.
А позади, на склоне — поглядите-ка! — там кролики, которые — да-да-да! — недаром у них есть глаза! — сели, поглядели мгновение на паровоз, да и юркнули по своим норам — видите рыжие пятна у них на загривке? Вообще-то летом кролики привыкают к паровозам, но, быть может, эти кролики еще не родились, когда завершился летний сезон туристских походов, бумажных отходов и прочих докучных вещей.
Зяблик с синей головкой и фиолетовой грудкой взмахнул своими белыми крылышками и исчез в можжевельнике. Вон там сорока скачет, тараторя, а Чумные Псы — Чумные Псы едут к морю. Желтая там пена, как у торта хваленого, а Чумные
— Раф, чуешь соль?
— Я слышу крики чаек. Как быстро люди тут все переменили, даже холмы, а?
Едем вдоль залива, быстро мелькают черно-белые сорочаи, машут заостренными крыльями и тревожно кричат на лету, медленно шлепает по воде старая, одинокая цапля. Неужели я вижу лиса, а то еще и Кифа на розовом облачке? О нет, прошу прощения, должно быть, мне брызнули аэрозолем в глаза, а все же давайте пропоем им славу. Прочь из ада, в желоб не надо, с поездом охнем, на дождике сдохнем… Впрочем, дождика покуда еще нет.
— Шустрик! Смотри, дома! Правда, Шустрик, самые настоящие дома!
Покуда «Ирт», дыша паром, заезжал в депо, Шустрик, навострив уши, внимательно смотрел в дверь вагончика. Он ясно слышал крики чаек и отдаленный плеск волн. Местность вокруг совершенно ровная, открытая, запах соли да камни. Песок и трава. Дома, дым и мусорные баки!
— Они вернули дома, Раф! Я знал, что рано или поздно так оно и будет.
— И деревья больше не убегают. Наверное, все уже убежали.
— Наверное. А вот и стена, которую мы перепрыгивали, видишь? Вон там. Я узнаю это место. Ну уж стену-то они не стали бы убирать.
— Что теперь будем делать?
— Посидим тут, покуда все успокоится. А потом побежим к домам.
— Думаешь, настали наконец перемены к лучшему?
— Не знаю. Но вряд ли возможны перемены к худшему.
— Хорошо бы так.
Письмо было написано карандашом, неровным почерком, так что Дигби Драйверу пришлось поднести его к окну.
Барроу-на-Фернессе
21 ноября
Дорогой мистер Драйвер, я не знаю Вашего адреса в Озерном Крае, но очень надеюсь, что мое письмо до Вас дойдет. Дело в том, что мне нужны сведения по очень важному для меня, и, возможно, для меня одного, делу, и я не представляю себе, кто кроме Вас может мне предоставить их.
В настоящее время я нахожусь в больнице, поправляюсь, правда, очень медленно, после несчастного случая на дороге. Я был весьма серьезно травмирован, и в последние три недели, за которые я перенес три операции, почти ничего не читал и не имел возможности следить за новостями. Вследствие этого лишь сегодня в «Лондонском ораторе» я увидел Вашу статью о собаках, которые некоторое время назад сбежали из исследовательского Центра в Лоусон-парке под Конистоном. В статье приводятся две фотографии, сделанные, как вам известно, водителем машины, подвергнувшейся нападению этих собак неподалеку от Данмейлского Взгорья.
Я пишу Вам потому, что, основываясь на фотографиях, полагаю, что одна из этих собак принадлежит, точнее раньше принадлежала, мне. Сомнений у меня нет, все приметы на фотографии сходятся. Я должен пояснить, что я холостяк и живу один, так что Вы можете себе представить, насколько я привязался к этой собаке, которую года три назад взял еще щенком и воспитывал сам. После несчастного случая моя сестра сообщила мне, что собака сбежала из ее дома и все попытки найти ее оказались безуспешными. Это сообщение меня весьма огорчило, но не слишком удивило, ведь эта собака не знала другого дома и не имела другого хозяина. Я надеюсь, что Вы поможете мне и предоставите какие-нибудь сведения по этому делу, которое, как Вы уже, наверное, поняли, имеет для меня огромное значение. Если бы Вы, мистер Драйвер, нашли возможность и время посетить меня в больнице, я был бы Вам бесконечно благодарен. Быть может, еще не все потеряно и собаку удастся отыскать и вернуть мне?
Я еще далеко не поправился, и, чтобы написать это письмо, мне пришлось приложить немало усилий. Все же я надеюсь, Вы сможете разобрать мой почерк.