Чужеземец
Шрифт:
— Ага, так оно и произошло. Для своего возраста я был большим. Ну, во всяком случае, высоким. Уже в то время отличным фехтовальщиком и наездником получше, чем большинство других.
— И скромным, — добавила я.
— Да не особенно. Чертовски самоуверенным и с языком длиннее, чем даже сейчас.
— Прямо дух замирает, — прыснула я.
— Представь себе, Сасснек. Я обнаружил, что могу своими замечаниями насмешить любого, и делал это очень часто, и не сильно задумывался, что я говорю и кому. Иногда я бывал жестоким безо всякого злого умысла, просто не мог удержаться, если мне казалось,
Джейми посмотрел на небо, чтобы определить время. Еще чернее, чем раньше, потому что луна скрылась. Я узнала Кассиопею, плывущую над холмами, и почему-то знакомое созвездие согрело мне душу.
— Ну, и однажды я зашел слишком далеко. Сказал не то, что нужно, не тому, кому следовало, и предстал перед судом Каллума на Совете. — Джейми хихикнул. — Расхрабрился ужасно и заявил, что, раз уж мне предстоит взбучка, я предпочту кулаки. Я, конечно, старался выглядеть ужасно спокойным и взрослым, хотя сердце стучало, как молот кузнеца. А уж когда я посмотрел на кулаки Ангуса, мне и вовсе стало плохо, потому что они походили на камни: такие же огромные. В зале раздались смешки. Я тогда был не таким высоким, как сейчас, и весил в два раза меньше. Малыш Ангус мог одним ударом оторвать мне голову. Ну, Каллум с Дугалом оба нахмурились, хотя мне показалось, что им понравилась моя храбрость. А потом Каллум говорит, мол, нет, раз я вел себя, как ребенок, то и накажут меня, как ребенка. Он кивнул, и прежде чем я успел шевельнуться, Ангус перекинул меня через колено, задрал килт и отходил меня ремнем перед всем Советом.
— О, Джейми!
— Ммг-мм. Ты заметила, что Ангус очень профессионально выполняет свою работу? Так вот в тот день я мог бы точно сказать тебе, куда попал каждый удар.
Джейми передернулся, протянул руку, сорвал с ближайшей сосны пучок иголок и развернул их между пальцами, как веер. Запах живицы сделался очень резким.
— Потом меня посадили на табурет рядом с Каллумом и приказали сидеть, пока Совет не кончится. — Он свел вперед плечи. — Это был самый ужасный час в моей жизни. Лицо горело, задница тоже, и я смотрел только себе под ноги, но хуже всего было то, что мне срочно нужно было помочиться. Я едва не умирал. Конечно, я бы скорее лопнул, чем после всего этого еще и обмочился перед всеми, а я был близок к этому. Рубашка вся пропотела насквозь.
Я с трудом подавила смех.
— Разве ты не мог сказать Каллуму, в чем дело?
— Он прекрасно знал, в чем дело, как и каждый в зале. Я же елозил по табурету. Народ бился об заклад — выдержу я или нет. — Он опять пожал плечами. — Если бы я попросился, Каллум бы меня отпустил. Но… ну, это опять мое упрямство. — Он глуповато усмехнулся, сверкнув белыми зубами на темном лице. — Решил, что лучше умру, чем попрошусь, и почти умер. Когда Каллум, наконец, отпустил меня, я выскочил из зала и сделал все у ближайшей двери. Заскочил за стену и пустил струю, и думал, она никогда не кончится. Ну вот, — и Джейми осуждающе раскинул руки, рассыпав иголки, — теперь ты знаешь самое ужасное, что со мной случилось.
Я ничего не могла с собой поделать и хохотала до тех пор, пока не села без сил на обочине. Джейми терпеливо подождал минуты две, потом опустился
— Над чем ты смеешься? — возмутился он. — Это было совсем не смешно! — Но при этом улыбнулся.
Я помотала головой, все еще смеясь.
— Не смешно. История, конечно, ужасная. Просто… я представила себе, как ты там сидишь, упрямый, как осел, стиснув зубы, а из ушей валит пар!
Джейми фыркнул, потом тоже посмеялся немного.
— Ага. Жизнь не так уж проста в шестнадцать лет, правда?
— Так ты помог той девушке, Лири, потому что пожалел ее? — спросила я, когда смогла взять себя в руки. — Потому что знал, каково это?
Он удивился.
— Ага, я же так и сказал. Гораздо легче выдержать несколько ударов в лицо, когда тебе двадцать три, чем-то, что тебя отлупят по заднице на людях в шестнадцать. Раненая гордость болит сильнее любых синяков.
— Ммм. — Я кивнула, соглашаясь. — А я думала… — и смущенно замолчала.
— Думала что? А, в смысле, про меня и Лири? — отгадал Джейми мою мысль. — И ты, и Элик, и все остальные, включая саму Лири. Да только я бы сделал то же самое, будь она простушкой из простушек. — И ткнул меня под ребра. — Хотя я не рассчитываю, что ты мне поверишь.
— Ну, я же видела вас тогда в нише, — защищаясь, выпалила я, — и уж конечно, кто-то же научил тебя целоваться!
Джейми смутился и зашаркал ногами по пыли, опустив голову.
— Понимаешь, Сасснек, я не лучше остальных мужчин. Иногда пытаюсь, но не всегда получается. Помнишь то место из послания святого Павла, где он говорит, что лучше жениться, чем сгореть? Так вот, тогда я уже горел.
Я снова засмеялась, чувствуя себя так легко, как будто мне самой было всего шестнадцать.
— Так ты женился на мне, — поддразнила я его, — чтобы избежать греха?
— Ага. Этим брак и хорош — делает таинством то, в чем иначе пришлось бы каяться на исповеди.
Я опять рухнула.
— Ну, Джейми, я тебя просто обожаю!
Теперь настала его очередь хохотать. Сначала он сложился пополам, потом сел на землю, потом и вовсе упал на спину и так лежал в высокой траве, повизгивая и всхлипывая.
— Что за чертовщина с тобой приключилась? — уставилась я на него. Джейми, наконец, сел, вытирая мокрые глаза, и, тяжело дыша, потряс головой.
— Муртаг был прав, говоря про женщин, Сасснек. Я рисковал ради тебя жизнью, совершил грабеж, поджог, насилие и убийство. В ответ ты всячески меня обзывала, оскорбляла мое мужское достоинство, пинала меня по яйцам и расцарапала лицо. Потом я избил тебя до полусмерти и рассказал тебе про все самое унизительное, что когда-либо со мной случалось, а ты заявила, что обожаешь меня.
Джейми уронил голову на колени и опять захохотал. В конце концов он все-таки поднялся на ноги и протянул мне руку, другой рукой вытирая глаза.
— По-моему, ты не совсем в здравом уме, Сасснек, но ты мне очень нравишься.
Становилось поздно — или рано, зависит от точки зрения. Нам требовалось поспешить, если мы хотели попасть в гостиницу до рассвета. К этому времени я почти оправилась и сидеть уже могла, хотя последствия еще чувствовались.