Цифровые грезы
Шрифт:
Нужно держать себя в руках.
— Ты идешь, Себас?
— Не хочу смотреть телек.
— Там тебе пришло письмо, я положила его на письменный стол.
Себастьян обнаружил конверт на месте. Справа на стене висели постеры Клинта Иствуда в «На линии огня» и Тома Хэнкса в «Форресте Гампе» — фильмов, которые он обожал не за их глупые сюжетные линии, а за цифровые спецэффекты. У него не было желания когда-нибудь познакомится с известными актерами или режиссерами — в конце концов, они делали самую обычную работу, — но он много бы отдал за воз-можность пообщаться с теми, кто спустя тридцать лет заменил телохранителя Кеннеди в хронике того времени на Клинта Иствуда. С теми, кто позволил Тому Хэнксу подать руку президенту Кеннеди. Естественно, сегодня даже самые скромные фильмы — без этих межгалактических суперзвездолетов и мускулистых динозавров или комет, что вот-вот разнесут в клочки старушку-Землю, — не обходились без компьютера: настоящая порнография спецэффектов. Туман в «Разуме и чувствах» — целиком и полностью детище цифровой технологии, так же как и буря в «Ледяном шторме». В итоге Себастьян проникся глубочайшим уважением к тем, кто мог создавать фильмы, не прибегая к компьютерным трюкам.
Как изменился его письменный стол! Тот, что был у него в квартире сестры, являл собой Песнь Хаосу: полутемная
Себастьян вскрыл конверт: письмо от отца откуда-то с гор Колорадо, написанное корявым — как курица лапой — почерком. Они не виделись уже почти десять лет, но Себастьян регулярно раз в месяц получал от него письма (и скрепя сердце отвечал на них: уж очень архаичным было это занятие — писать письма). Отец спустя несколько месяцев после развода познакомился с одной из этих сдвинутых на 60-х годах американок с мохнатыми небритыми подмышками, сквозняком в голове, зернышками на завтрак и стремлением ущучить правительство. В итоге он уехал с ней и поселился в коммуне в окрестностях Беркли — города, всеми силами пытающегося поддержать свою славу хиппующего анархиста, по заслугам завоеванную им в свое время, но давно оставшуюся в прошлом. Когда же американка погибла, сооружая вместе с друзьями-анархистами самопальную бомбу для покушения на ректора университета Беркли — ничего личного, просто потому, что он был ректором, представителем эстеблишмента — папа свалил в Колорадо. Он жил в лачуге без электричества, не имел ни телефона, ни компьютера, ни машины, был технофобом и делился в письмах идеями, направленными против индустриально-технологического общества. My Own Private Unabomber [23] . И не упускал возможности поинтересоваться судьбой «River Boys». Себастьяна всегда трогала эта преданность команде — «River Boys» не сохранили и следа былого величия — с таким количеством транслируемых по телевизору матчей, сам он и его друзья предпочитали болеть за итальянские и аргентинские клубы (Себастьян отдавал предпочтение «Ювентусу» и «Боке», а еще ему нравился «Ливерпуль» из-за того, что там играл Оуэн). Своего отца он называл не иначе как «Последний болельщик». В качестве ответа на его вопросы Себастьян сканировал газетные фотографии с последнего матча «River Boys», с пустыми трибунами и заполнял их зрителями, украденными с фотографий игр аргентинцев, добавляя ко всему маленьких рассказ о том, как чудно идут дела у «Boys» и что скоро они наверняка вернутся в верхние строки таблицы.
23
Мой собственноличный Унабомбер (англ). Unabomber — террорист Теодор Кажински — в конце 70-х посылал известным исследователям в их университеты взрывчатку по почте. Известен свои «Манифестом», суть которого можно свести к тому, что промышленная революция — проклятие и во имя спасения человечества нужно объединиться и путем новой революции уничтожить научно-технический прогресс и изменить структуру общества.
Он отложил письмо в сторону — вечные жалобы на подозрения и слежку ЦРУ, ФБР и Пентагона — и подумал, что отец ни за что бы не поверил, узнай он, чем сейчас занимается его сын. Такие разные, до смешного противоположные, что это могло бы послужить отличным сюжетом для одного из этих безумных телесериалов. Гены развлекались вовсю, то из поколения в поколение таясь где-то в неведомых укрытиях, то выскакивая из засады в самый неожиданный момент, как чертик из табакерки. Себастьян включил по-хозяйски устроившийся на столе среди фотографий, бумаг, журналов и дискет Мак. Рядом ожидали работы сканер и принтер. Пару месяцев назад Себастьяну пришлось влезть в приличные долги, чтобы купить все эти прибамбасы, но выхода не было — он не хотел уподобляться пресловутым сапожнику без сапог или кузнецу с деревянным ножом. Кроме того, это была его единственная шикарная вещь. Никки, конечно, предпочла бы машину, но он рассудил, что компьютер со всей периферией жизненно необходим ему для работы, а город у нас маленький, да и общественный транспорт работает вполне приемлемо, так что с машиной можно и подождать. Компьютер имел собственное имя — Лестат.
На полочке слева, на скопированных учебниках по Photoshop’у и еще по кое-каким программам, лежал свадебный альбом. Себастьян от нечего делать принялся перелистывать страницы, ожидая пока загрузится Мак: сверкающие от счастья и выпитого алкоголя глаза, танцы, торт, момент, когда он зубами стащил с Никки подвязку, друзья детства, пришедшие на халяву напиться и обнаружить, что старость не за горами. Вообще, альбомов было великое множество и почти все они принадлежали Никки. Себастьян все собирался заархивировать их в компьютере и пропустить через Photomanager — программку, которую он содрал в «ТП» (где благодаря уругвайскому советнику — очень симпатичному и приятному парню, больше смахивающему на футболиста, чем на творческого работника — он создавал цифровой архив всех фотографий их издания). Ему хотелось это сделать, но все было то лень, то недосуг, и он откладывал это занятие на следующий, все никак не наступающий раз.
Себастьяну не слишком нравилось фотографировать, он начинал пленку и забывал о ней, возвращаясь лишь спустя месяца три, а то и больше, так что, когда он наконец брался за проявку, то и дело сталкивался с давно позабытыми моментами прошлого. Никки же, наоборот, была настоящим фанатом и щелкала камерой каждый раз, когда считала миг достойным воспоминания (что случалось довольно часто: дрыхнущий на улице кот, цветущие у входа в издательство жакаранды, он сам, только что продравший глаза и с всклокоченными со сна волосами). Фотографом она была никчемным и, несмотря на годы практики, постоянно забывала о световых
24
Quinua — выращиваемая перуанскими индейцами злаковая культура. Продукт высокой питательной ценности.
Себастьян отвлекся на стоящую на корпусе Лестата фотографию — он в обнимку с Никки на пляже в Антигуа, оба счастливо улыбаются. Эту фотографию он не корректировал. Ну, разве чуть-чуть: убрал попавшего в правый угол кадра случайного прохожего и добавил чайку в небе. Но это же были поверхностные касания, изменения, которые не шли в счет, поскольку не затрагивали духа фотографии (в отличие от других фотографий на стенах, как, скажем, портрет мамы, на котором он стер ее морщины). Снимок был сделан «олимпусом» Никки — столько фотоаппаратов, что хоть дерись за право получить снимок на свой, и зачастую, когда находился желающий, ему вручали обе камеры (у Себастьяна был старенький «вивитар»). Когда же пленки оказывались проявлены, выяснялось, что это разделение кадров буквально на несколько секунд действительно стоило свеч. И дело не только в секундах — еще у камер были совершенно различные манеры интерпретации игры светотени, так что даже один и тот же миг отображался глазами их объективов как два непохожих друг на друга мира. На самом деле можно одновременно прожить множество жизней — в зависимости от количества фотокамер, захватывающих их в плен фотопленки.
Он запомнит эти дни на Антигуа как неповторимые моменты, когда среди карибской жары ощущая кожей нежное дуновение морского бриза, он не думал ни о преступлениях, ни злодеяниях, ни о государственной измене. Наверное, это и есть цель и смысл медового месяца: скоротечные каникулы, когда веришь в слияние душ и тел и ничто не пятнает доверие, когда единственными секретами становятся недолговечные строки, написанные на песке следами беспечно бегущих ног и мягко стираемые морскими волнами.
Себастьян сосредоточился на Монтенерго и Торговце Пудрой. Вошел в меню и углубился в игру с двадцатью миллионами пикселей фотографии. Вскоре он уже забыл о Никки и погрузился в работу, в результате которой на снимке не осталось ни точки, что могла бы засвидетельствовать даже самое мимолетное соприкосновение жизней Торговца и Монтенегро.
Глава 5
Себастьян сидел в офисе Алисы, когда по интеркому сообщили, что ему звонят. Наверное Исабель.
— Это срочно? — поинтересовалась Алиса. Ее губы сложились то ли насмешливо, то ли нетерпеливо. А может, и с сожалением. — Если хочешь, ответь отсюда.
— Обождет, — ответил Себастьян, бессознательно дотронувшись до лежащих в кармане фотографии и дискеты.
Это не вопрос жизни и смерти, кроме того, задержку можно расценивать как его маленькую, пусть и глупую месть за то, что заставила его совершить Исабель. На столе рядом с компьютером (скрин-сэйвер — снова и снова тонущий «Титаник») примостилась видеокамера, с которой Алиса просто обожала разгуливать по улицам и издательству, записывая на пленку, все, что казалось ей достойным запечатления. Только что она снимала Себастьяна, терзая его серией интимных вопросов об их с Никки житье-бытье, а объектив «самсунга» выдвигался, чтобы снять его крупным планом. Себастьян покрывался густым румянцем. Он терпеть не мог, когда его снимали — даже камеры системы безопасности в банках. Ему претила сама мысль оставлять свое изображение то там, то сям. Бесплотная тень.
В уголке стола лежала кучка компакт-дисков, их будут вкладывать в субботний выпуск «ТП». Первым пойдет диск фольклорной музыки Анд, потом что-нибудь из танго, Рикки Мартин, самба, рэп, техно, Селия Круз. Отличный ход, говорила Алиса, перебирая пальцами жемчужное ожерелье и то и дело сводя и разводя колени в привычном нервическом жесте; на лице ее при этом заявлении расцветала такая буйная улыбка, что вполне можно было подробнейшим образом изучить состояние ее миндалин. Статистика не врет: с момента назначения Джуниора директором издания продажи возросли на двадцать восемь процентов. Поговаривали, что главным инициатором изменений являлась Алиса, и Себастьяна это ничуть не удивляло. Алиса обладала гибким умом и убеждениями, не всеми разделяемыми, но зато позволяющими эффективно действовать: не столь важно, чтобы люди читали газету — главное, чтобы они ее покупали. Таким образом, были созданы новые приближенные к жизни рубрики — кухня, автомобили — и нещадно урезаны разделы, призванные повышать культурный уровень читателя (поскольку они не могли окупаться за счет рекламы). Счета заметно пополнялись за счет цветных выпусков пятничных приложений, а теперь добавятся и субботние компакт-диски. Больше фотографий, больше цвета, меньше текстов. Газета словно постоянно извинялась, что ее все еще приходится читать. Следующим логическим шагом было бы исчезновение текстов новостей и ограничение одними лишь заголовками (статистические исследования показывали, что у людей, прочитавших и заголовок, и сам текст новостей, в памяти сохранялось столько же информации, сколько и у тех, кто дальше заголовка не продвинулся). Что сказал бы отец Джуниора? Что газета без культурного наполнения может назваться чем угодно, но не газетой? Наверняка метался бы в бессонном бреду, не в силах смириться с мыслью, что наглая и молодая кровь от крови его (наглая, поскольку молодая), не задумываясь, выбросит за борт десятилетия потом зарабатываемого престижа и репутации. Но против цифр не попрешь: наконец-то были отвоеваны утраченные ранее позиции на рынке и по продажам издательство шло с главным конкурентом — «XXI» — ноздря в ноздрю.