Constanta
Шрифт:
– Ну, молчу, и что с того? – задумчиво спросила я, принимаясь за плов.
– А, так все-таки что-то случилось?
– Мама, ну не начинай. Это я в общем говорю. А сегодня – все хорошо.
– Сегодня? А вчера? А завтра?
Я пожалела, что произнесла вслух то, что разбередило в маме следователя. Иногда я жалею о том, что умею говорить – лучше бы я была немая, с такой мамой.
– О, господи. Началось.
– Нет, ну а что мне думать?
– А зачем тебе над чем-то думать?
– А, то есть я, по-твоему, идиотка?
– Мам!
Но она уже яростно свернула полотенце и вставала со
– Что? – холодно спросила она, принципиально глядя мимо меня.
– Не надумывай лишнего и не преувеличивай. Я ведь знаю, да все знают, как ты этим увлекаешься. Расскажи лучше, что там на работе нового? Вы сдали последний заказ, или опять заставили корректировать документы?
Я знала, за что ее подцепить: мама помялась секунду и принялась за свое любимое (помимо допросов) занятие: рассказы историй ее сегодняшнего рабочего дня. А Васька слушает, да ест, подумала я про себя, не забывая поддакивать и иногда возмущенно округлять глаза или задавать вопросы.
– Спасибо, очень вкусный плов. Впрочем, как и всегда. Пойду теперь мыться, а потом спать. Устала очень.
– А как же повторить?
– Что? – не поняла я и тут же одумалась. – А! Повторю. Завтра. По пути. Я ведь уже и так все знаю – учила. И карточки у меня все готовы. Даст бог – сдам.
– А что, сложный предмет?
– Сложный препод, – поправила я. – Предмет не очень. А вот она – с пулей в голове.
– Тебя послушать, так у вас там все такие. Может быть, дело в качестве подготовки?
– Нет, мам, – устало повторила я. – Преподы действительно зверские, потому что с первого раза у них не сдает никто, как бы ни готовился. Вон, Ольгу взять хотя бы. Умнее нее у нас никого нет, а все та же история…
– Что это там за Ольга такая, и почему она готовится лучше, чем ты?
– Не в подготовке дело – в уме.
– А у тебя его что, недостаточно?
Не знаю – хотела ответить я, но мамин взгляд не допускал никаких сомнений на счет ума своей дочери, которой она гордилась.
– Достаточно.
– Вот и сдай. На бога надейся, да сам не плошай.
– Посмотрим, – тихо ответила я, принимаясь мыть посуду.
Мама покинула кухню победителем, как и всегда. Только сегодня она была обманута мною – обманута во всем. И мне было настолько гадко, что захотелось исчезнуть, как эта грязь на тарелках, как эта вода – в сливной трубе.
Что же я, проповедующая честность и искренность, прямоту и прямолинейность, ненавидящая ложь, сама лгу? Выходит, так. А уж если это так, то кто я после этого, как не лицемер? Я, не допускающая лжи даже во благо, не умеющая прощать ложь – какое же отвращение я к себе испытываю, когда самой приходится так нагло врать? Да еще кому – родной матери. Сегодня я хотела смерти не только своему преподавателю, но и себе тоже.
Нельзя просто так мыться в душе и ни о чем не думать. Вода льется – мысли бегут, это уже как закон какой-то. Закон прямой пропорциональности: чем больше воды убегает в водосток, тем больше ты успел обдумать. И тем печальнее твои выводы.
Нет, все же, как бы ни убеждала меня Ольга, я недостойна ее дружбы. Она светлая,
Внезапно стало до упоения жалко себя, и слезы, которых я стеснялась всю жизнь, потекли под струями душевой воды. Плакать значит быть слабачкой. А я не могу ей быть, особенно на людях. Да и наедине с собой как-то противно вот так раскисать. Однажды моя мать сказала: тебе плакать, что дураку с горки катиться. Я это на всю жизнь запомнила. Тогда она не поверила моим слезам, считая их наигранными, хотя это были серьезные слезы, слезы истерики, до которой она, кстати, сама меня довела. После этого я не допускала слез при ней, чтобы она вновь не упрекнула меня в актерской игре, которой я не обладаю.
На людях всегда хожу, словно с полиэтиленом на лице, сохраняющим мое выражение неизменно веселым или неизменно отрешенным. Таким, каким люди могли его принять. Нечего показывать слабости посторонним. Даже Ольга, моя Ольга, самый близкий друг, и то лишь пару раз видела мое настоящее лицо – хмурое, печальное, вечно недовольное жизнью. Она была удивлена, но сочла это всего лишь временной хандрой, которая порой находит на каждого: даже на такую безбашенность, как я.
Думаю, она понимает, что самый веселый шут в компании – в реальной жизни самый грустный и несчастливый человек из всех, вечно надевающий маску и колпак, чтобы его не сторонились. Такова я, но Ольга со мной, как бы я ни боялась разочаровать ее. Да и в универе меня любят: моей компании рады, дружбой со мной, хорошими отношениями со мной отдельные люди даже гордятся в некотором роде. Ведь я не со всеми, далеко не со всеми веду себя одинаково.
С родителями – не так. С ними сложнее. Мать страдает от комплекса недостатка внимания и любви, это у нее из-за тяжелого детства: сейчас ей кажется, что ее никто не любит, и она неугомонно ищет этому подтверждения в повседневности, выискивая неосторожные слова, которые могла бы обернуть против говорящего, вынюхивая несуществующие мотивы поступков и так далее. Доходит и до маразма, до паранойи.
Отец в этом плане, да и вообще, более лоялен и мягок: его почти ничего не заботит, кроме базовых вещей – жива ли я, учусь ли я, здорова ли я, цела ли я. Но есть одно большое но: мама умеет так влиять на него, что переманивает на свою сторону и оснащает своей логикой – необъяснимой, параноидальной, неясной даже ей самой. И уж когда она натравит на меня папу, становится действительно сложно. Тогда, может быть, на помощь мне придет бабушка. Но она уже слишком стара, и ее зачастую не воспринимают всерьез.
Есть еще брат – отдельная история. Олицетворение лени и пофигизма, вечно бубнящий и недовольный то низкой скоростью интернета, то тем, что его заставляют ходить в школу, то еще чем-нибудь: он найдет, к чему придраться. Особенно он любит искать это во мне. Я у него бываю виновата во всех смертных грехах. Послушать его, так это я спровоцировала Еву съесть яблоко, потом заварила Вторую Мировую, а потом развалила Советский Союз. И если у него переставал работать модем, в этом тоже была виновна лишь я – ведь это только после меня любая техника начинает глючить.