Constanta
Шрифт:
Впрочем, я любила свою семью, да и они меня тоже.
Не все так плохо, как может показаться, просто бывают дни, когда я хочу сбежать от них навсегда. Но это бывало не так часто. Вот сегодня, например, мне хотелось исчезнуть, чтобы меня никто не нашел, но виной тому были не родственники, а собственные неудачи и стремление их скрыть вместо того, чтобы решить.
И как мне теперь не считать себя неправильной, дефектной? В семье не без урода, так, кажется, говорится. Правильно говорится. Кто еще в нашей семье урод, кроме как я?
3. Позитрон
Позитрон –
– То есть как это вы не можете ничем помочь? – закипала я, проклиная себя за то, что сюда явилась. – Разве деканат не должен помогать таким студентам, как я?
– Вы, девушка, тон повежливей возьмите для начала. Еще раз объясняю: это ваши проблемы, мы их решить не можем.
– Почему? – упиралась я, скрипя зубами.
– Нам известны методы преподавания Ларисы Александровны, и мы не в восторге от них. Но ваши долги – это ваши долги. Сдать их за вас деканат не может.
– Да я вас об этом и не прошу! Я бы все их сдала, если бы она приняла их у меня! Но она отказывается.
– А сколько раз вы к ней подходили?
– Три-четыре раза.
– Попытайтесь еще. Возможно, она уже подзабыла Ваше лицо и по ошибке пропустит.
Я чуть в обморок не упала, представив то унижение, которое мне предложили: подходить к злобной суке снова и снова, с опущенными глазами и виноватым лицом, с мольбой на губах зачесть мне рефераты? Умру, но этого не случится.
– Вы что, не знаете ее? Она не примет, уперлась прочно.
– Вы понимаете, что я не могу ничего с этим сделать? Мы же не можем заставить Ларису Александровну принять Ваши долги! Ай-ай-ай, Лариса Александровна, примите у студентки долги, что это Вы безобразничаете? Она же старалась, пропускала, а Вы теперь хотите ее за это наказать?
По-моему, все так и должно было быть, потому что преподша реально распустилась, и все об этом знали: и студенты, и другие преподаватели, и декан. Я бы ей ее продукцию в задницу затолкала, и чуть не сказала об этом вслух.
– Так и что мне делать? Ведь она не согласится, сколько бы раз я к ней не подходила.
– А Вы попробуйте. Если не получится – там уже посмотрим и что-нибудь придумаем.
– Нет, я хочу быть уверена. Какой еще есть вариант?
– Конфликтная комиссия, – ответила девушка, многозначительно взглянув на наручные часы. – У нас сейчас обед начинается, узнайте подробнее у старосты.
Так меня и выпроводили – кипящую, бурлящую злобой от несправедливости, и такой меня перехватила Ольга, ждущая снаружи.
– Ну что?
– Да ничего! – нервно отмахнулась я. – Ничем они мне не помогут. Ваши, говорит, проблемы – договаривайтесь с ней сами.
– Как это?
Я повернула голову на нее с такими глазами, что она вылупилась на меня в ответ.
– А вот ты
– И что, пойдешь к ней еще раз?
– НИ ЗА ЧТО.
– А по-другому вообще никак?
– Да им срать вообще – они меня выпроводили, сославшись на обед.
– Да уж. И что будешь делать?
– Хотелось бы мне знать. Но покупать я у нее ничего не собираюсь. У меня желание заставить ее сожрать свои крема за несколько тысяч. Чтобы отравилась и сдохла.
Ольга посмотрела на меня внимательно и засмеялась.
– Добрячка, – резюмировала она.
Мне тоже пришлось улыбнуться.
У старосты я узнала о конфликтной комиссии не больше, чем мне сказали в деканате, кроме того, что написать заявление на нее нужно как можно скорее. Но само слово «комиссия» пугало меня, казалось чем-то сродни инквизиции, и я решила пока повременить, несмотря на страшно округленные глаза старосты, которая узнала, что я никак не решила свою проблему. Ее, кажется, не особо заботят неудачи одногруппников – с ней все в порядке, и слава богу.
Пришлось обратиться за информативной помощью к старшим курсам, и там меня заверили, что сдать комиссии – как два пальца обоссать. Комиссия, якобы, для того и собирается, чтобы таким, как я, помочь. Члены комиссии вытягивают даже безнадежных бездарей на тройки, лишь бы не отчислять. В целом, я немного успокоилась, но и старшекурсники твердили мне, что лучше не тянуть кота за все подробности и писать заявление прямо сейчас.
В тот же вечер я написала своему научному руководителю и объяснила ситуацию. Та отругала меня, но обещала помочь. На следующий день мы увиделись, и вот, от кого я получила информации, как и осуждения, по максимуму.
– Как так получилось, Яна? Вы такая хорошая студентка! Много пропускали?
– В том-то и дело, что нет, Вера Алексеевна! – горячо доказывала я. – Она меня просто невзлюбила. Приписала каких-то левых долгов, и вообще…
Вера Алексеевна была единственным преподавателем, при котором я не решилась бы произнести бранного слова: не из-за того, что боялась кары, а из уважения. Ради нее я готова горы сворачивать в маленькие камушки. Я, можно сказать, полюбила ее с первой же пары.
– В деканате была? Что говорят?
Я обстоятельно рассказала ей, что думаю о помощи деканата. Она покачала головой.
– Я схожу туда сама, и к замдекана тоже. Поговорю о Вас и о самой Ларисе Александровне, – задумчиво говорила она, а у меня от благодарности наворачивались слезы: наконец-то хоть кто-то, готовый встать и оказать реальную помощь, не откладывая в долгий ящик! – думаю, у них есть свои способы давления на нее. А Вы пока найдите себе союзников: выясните, кого еще она не допустила или завалила. Допуска Вам уже, я полагаю, не получить, но можно повременить. Не хотелось бы комиссию устраивать: испортит отношения. А Вам еще учиться под ее руководством…