Цунами
Шрифт:
Ангелов”.
Я отбросил бумагу, обхватил голову.
“Три Ангела, бред какой-то. Сюжет плохого фильма с претензией”.
Но к раздражению примешивалось любопытство. Как будто мне подкидывают карту и нужно дать сдачи. “Какие в наше время любители книги?”
Закипел чайник, я взялся за ручку. На глаза попалось круглое клеймо фирмы. “Пистолет!”
Но среди вещей оружия не было – только выпала связка ключей, веером.
“Ключи нужно было оставить в квартире!”
Голос в трубке рапортовал, что завтрак будет доставлен через пятнадцать минут.
Сначала
Неплохо также выяснить, что произошло вчера ночью. “Может быть, никакого пистолета не было?” Перед завтраком махнул рюмку водки, запил минеральной с лимоном. С нежным выхлопом открыл бутылку “Круга”.
После шампанского тошнота и головная боль исчезли. Проглотив пару ломтей омлета, стал собираться. Вывернул наизнанку дубленку, вроде тулупа. Рыжая ушанка из лисицы; валенки, вышитые бисером.
“Приключения итальянцев в России”.
В воздухе кружился снег, мелкий и блестящий на солнце. У церковной ограды, как обычно, топтались нищие. Их оказалось больше обычного, человек десять. Я сел рядом, привалился к ограде. Набрал в легкие кислорода и шумно выдохнул – так, что в глазах потемнело. Но никто из нищих не обратил на меня внимания. Только одна тетка, с розовой пленкой на глазу, бросила картонку. “Сунь, отморозишь”. И снова уткнулась в каракулевый воротник.
Прошло минут десять. Неожиданно все засуетились, заерзали.
Приготовили плошки и баночки. Из богатой машины выпростался кудлатый батюшка. Ощипав воздух мелким крестом, широко двинул к церкви.
Следом устремилась стайка невзрачных православных девушек.
За батюшкой вылез дядька с гладким, как яйцо, лицом. “Спасигосподи, спасигосподи”, – тут же зашамкали нищие. Разжав ладонь, я увидел в руке червонец.
Прошло еще минут пять. В переулок въехал экскаватор. Из фургона на снег спрыгнули рабочие в оранжевых робах, перекрыли движение. На минуту предметом общего внимания стал “кадиллак”, который никак не мог развернуться, и девушка за рулем с вздернутым подбородком.
Ковш легко взломал покрытие, дальше стали махать лопатами. Земля в этом месте не замерзла, рабочие ушли в нее по пояс. Я наблюдал за ними еще некоторое время, после чего развернул газету. На второй полосе была напечатана фотография писателя, с которым я познакомился в поезде.
“…что касается Москвы, то на ваш вопрос я отвечу так – мне гулять в городе страшно. Дух Москвы полностью утрачен, исчезла атмосфера, аура, которая сохранялась даже в самые страшные времена. Взамен
Москвы прежней ничего достойного предложено не было. Город стал призраком, каким-то муляжом. Фальшивкой. Где неодушевленное новое уничтожает еще живое старое. Да, Москва исчезает на наших глазах – кварталами, районами. Но почему-то никто не бьет по этому поводу тревогу. Все заняты своими делами! А ведь там, где вчера глаз
…Увы, мы живем в неказистых, неталантливых снах современных архитекторов. Бродим по коридорам, спроектированным руками троечника. И все-таки в этой шизофренической ситуации есть своя выгода. И касается она прежде всего нас, писателей. Ведь что такое писательское ремесло? В чем оно состоит? В том, чтобы создавать призраков! Чтобы строить воображаемые миры и проводить в них большую часть времени. Брать с собой в эти миры все то, что ускользает, уничтожается здесь. И призрачная, исчезающая Москва есть идеальное место жительства для современного писателя. Который тоже всегда раздвоен, живет на два дома…”
– Ну наконец-то! – сказала женщина в шубе.
Я отложил газету, поднял голову.
– Господи, спаси и помилуй, Господи, спаси и помилуй.
Ее подружка, в дутой куртке, неистово перекрестилась на Николая
Угодника. Искоса глянула в мою сторону.
Мне пришлось уставиться на заплеванный снег.
– Лишай третий месяц не сходит, – пожаловалась шуба.
– Надо было редькой с медом и троекратно об исцелении святому Панкратию.
Они отошли в сторону. Брезгливо, сверху вниз, уставились на рабочих.
– Пока в управе на лапу не дали, не пошевелились.
– Через улицу потянут, шаромыжники.
– В конце месяца обещали.
– Эти наобещают.
Ковш снова ударился о землю. Вздыбилась, как льдина, белая плита.
Снова замелькали лопаты. Дутая куртка придвинулась к шубе.
– Говорят, в храме из-под земли голос.
– Въяве, за царскими вратами.
Пауза, лязг экскаватора. Куртка перешла на шепот:
– У меня сосед ночным сторожем – говорит, каждую ночь…
Я сунул червонец той, что с бельмом.
– То плачет, то кричит женским голосом… – Они снова перекрестились.
– Кто?
– Кто-кто – голос! – Шуба стала озираться.
Ближайшая сточная решетка находилась напротив прокуратуры. На тротуаре столпились журналисты с камерами, суета – раскулачивают очередного олигарха.
Усмехнувшись, я прошел мимо, на угол. Сел перед решеткой на корточки. Ключи, качаясь, поблескивали на солнце. “Хорошо, что не обнаружил раньше”. Теперь, когда прошло столько времени, отступать некуда.