Цунами
Шрифт:
– Какая мне, в сущности, разница?
Поднялась, взяла за руку.
– Тут есть одна штука.
– Пойдем, тебе понравится.
Когда я вошел на кухню, она уже сидела на корточках. Мосластые колени раздвинуты, тяжело дышит.
– Поднимай! – Она встала.
Я взялся за ручку, в руках у меня оказался люк. Мы осторожно прислонили его к плите. Из подпола потянуло сырым воздухом. Я поставил ногу на перекладину. /Когда
Неприятное ощущение.
Пол внизу оказался каменным, а свод – кирпичным, полукруглым. Дальше путь перекрывала дверь, стальная.
– Ну как? – Она улыбалась. Отсюда, снизу, ее крупные ноздри напоминали маслины. – Лови!
Я поймал связку с ключами. Она, задрав подол, стала спускаться.
Стальная перегородка бесшумно отворилась. Я сунул связку в карман и сделал шаг в темноту. Перед нами лежал самый настоящий подземный ход. Какие-то полки и ниши угадывались в полумраке, корзины и банки, в которых плавали, как эмбрионы, кабачки.
– Это проход из дома в церковь. Слышишь?
Приложив ухо, я замер. На секунду мне показалось, что через кирпич доносится церковное пение.
– Тут жил батюшка, они этот ход и устроили. Чтобы зимой из дома на службу – сразу. Тебе интересно?
Она старалась меня отвлечь, увести в сторону от разговора, который произошел в комнате. Но я не забыл того, что она сказала; я понимал, что теперь ситуацию нельзя оставить как прежде; слушая болтовню, прикидывал, как поступить дальше.
– Откуда ты знаешь, ты?
– Это было в начале девяностых. Мы только въехали, стали полы перекладывать и что-то там нарушили.
Я прислонился к стене, стал оценивающим взглядом изучать ее фигуру.
Она обхватила себя за плечи, поежилась.
– Когда тоннель открылся, приехали архитекторы. Дом хотели объявить аварийным, но потом обошлось, просто укрепили. А тоннель, сказали, – закроем. Но мы, конечно, сразу подобрали ключи. Пользуемся как подвалом.
– Если будешь за домом, посмотри – там асфальт просел.
– Выемка, и вода собирается.
Она придвинулась ко мне, схватила через брюки связку с ключами, стала теребить ее. Я почувствовал твердую грудь, табачное дыхание.
В этот момент в кухне зазвонил ее мобильный.
– Черт с ним! – Она попыталась меня удержать.
– Я принесу, три секунды.
Телефон звонил по нарастающей, но когда я выбрался наверх, звонок сбросили. Стало тихо, только свистела на дворе, как заводная, птица.
Я посмотрел вниз – от сквозняка дверь в туннель захлопнулась.
– Эй! – крикнул.
Дверь была звуконепроницаемой.
“Так даже лучше”.
Плотно закрыв кухню, я вышел в комнату. Взгляд упал на фотографию – крупные губы, пепельная шевелюра. Одно лицо, никаких шансов.
“Волосы, во всяком случае, были роскошными”.
Протер поручни, которые трогал, ручки.
Тихо прикрыл входные двери.
От
За то, что мэр города уничтожил Москву моей юности, считал его личным врагом. И готов плюнуть ему на могилу, как только такая возможность представится. Что касается москвичей, они казались мне симпатичными людьми. Я был привязан к ним и по-своему любил. Но не уважал, не ставил в грош. И не жалел, когда они гибли в терактах и катастрофах.
Младшее поколение, рожденное в перестройку, держал за зверков, годных для трансплантации органов. Тех, кому за сорок, боялся и презирал, поскольку сквозь буржуазный лоск у них все резче проступали черты совка.
У меня не осталось друзей. Один, поэт и книжник, спился и лежит в клинике. Иногда я передаю его жене деньги – на лечение и на ребенка.
Другой, друг детства и прекрасный художник, уехал в Америку. Я видел его последнюю работу – /титры/ в знаменитом блокбастере.
Третий примкнул в зарубежной церкви и обретается по скитам.
Я не верил ни попам, ни муллам, считая их купленными властью. Обитая между церковью и мечетью, я чувствовал себя одинаково чужим и там и тут.
Я любил отца, но он умер, когда мне исполнилось четырнадцать лет.
И с тех пор мне не у кого спросить совета. Мать, как я женился, забыла обо мне. Сомневаюсь, что она знает про цунами.
После института я встретил женщину, о которой мечтал всю жизнь. Но забыл о ней, не прошло и месяца после Таиланда. Я знал театр и любил его фантомы – но мою пьесу убрали из репертуара, а вскоре развалился и сам театр – как явление русской жизни.
Какое-то время я еще верил в киношные образы. В то, как они оживают с помощью слова. Мне нравилось добывать смысл, сталкивая два или три голоса. Но настоящее кино, как и театр, тоже исчезло. Превратилось в глянцевые картинки. В слова, которые ничего не значат. И я понял, что еще одна опора выбита у меня из-под ног. Поскольку единственная доступная мне реальность – облако смысла, рожденное в диалоге призраков, – перестало быть кому-либо нужным.
Все остальное я воспринимал как слепое движение судьбы, спорить с которой бесполезно. Просто иногда я чувствую, что на раздаче меня обделили. Что-то теплое, человеческое не положили – там, в самом начале. Или я потерял его?
И с тех пор во мне пустота, яма, которую ничем невозможно заполнить.
Сегодня давали спектакль, в котором играла жена, и я решил подкараулить ее у театра. Надел, чтобы не узнали, ковбойские ботинки и пальто с драконами. Тюбетейку.