Цунами
Шрифт:
— Уехал, — сказала она.
— О ты! — воскликнул Павел Григорьич, не отпуская Нелли. — Далеко ли?
— Далеко, — сказала Женя.
— О ты! О ты! — Павел Григорьич, похоже, обиделся. — Не хочет говорить. Тайна! Не лезь, Павел Григорьич, не твое дело. — Он наконец отпустил Нелли, потянулся было взяться за коляску, но не донес руки. — Может, девоньки, еще мне поможете? — Он снова не говорил, а будто пел. — Тяжело с коляской по снегу-то. Какие у нее колесики. Застревает. Нам ведь в одну сторону. А вы бы по очереди. А? Помогите старику.
Женя видела — Нелли готова согласиться. Уже взялась мысленно за ручку коляски и потащила.
— Ваша проблема, как
По вытесанному из коряги лицу Павла Григорьича словно прошла судорога. Он быстро ступил вперед, и теперь в руке его оказался рукав Жениной дубленки.
— Грыжи у вас? Отчего у вас грыжи? Что вы такое тяжелое таскали? Барыньки драные! Придет ваш час. Мужиков ваших — на столбы, а вас драть будем — молофья из ушей пойдет!
— Отпусти! Пошел! Отпусти! — Женя рванулась в сторону, выдрала рукав из руки Павла Григорьича. — Драть он собрался. С грыжей, а размечтался.
— Ничего, ничего, придет час. — По губам у Павла Григорьича змеилась усмешка злорадности. — У самих не хватит — у нас сыновья, внуки есть, они — и за себя, и за нас, отольются кошке мышкины слезы.
Нелли с Женей гнали что было сил по отходящей от шоссе заснеженной дороге вглубь поселка, мимо дома культуры в чреве черно-скелетного парка, мимо неожиданного карминного цвета новодельной церкви за стрельчатой чугунной оградой, и их обеих колотило. За спиной в тихом, все сильнее наливающемся сумерками морозном воздухе слышался скрип тележки Павла Григорьича, и, как ни летели, отрываясь с каждым шагом от старика все больше, казалось, этот визжащий звук проржавелого металла не ослабевает, а становится отчетливее и резче.
— А ты еще в самом деле хотела ему помогать, — сказала Женя, когда наконец оторвались от Павла Григорьича на расстояние, сделавшее его тележку неслышной. — Видела я по тебе: прямо уже собралась тащить.
— Не говори. — Смешок, исшедший у нее из груди, заставил Нелли вспомнить выражение «нервный смех». Смешок получился действительно нервный. — Так мне его стало жалко…
— Жалко! — вырвалось у Жени. — Забыла ты в своей Америке, что такое русский народец. Он тебя, если что, не пожалеет.
— Забыла, — вновь невольно с нервным смешком согласилась Нелли. — Замечательное напоминание.
О том, чтобы глазеть по сторонам, наслаждаясь прогулкой, как собирались, нечего было уже и думать. Так и долетели до дачи Сержа, будто в спину им дуло хорошим ветром.
Полина, когда рассказали ей о происшествии со стариком, подлетела чуть не до потолка:
— С ума сошли ездить в общественном транспорте! Я уже тыщу лет не езжу. Я вообще Сержа склоняю: продать этот дом, поднапрячься — и купить участок на Рублевке. Жить нужно среди своих.
— Но вообще-то у вас здесь замечательно. Во всех смыслах, — сказала Нелли. Прогулка по монастырю была так чудесна, что ей хотелось заступиться за это незнакомое ей прежде место. — И природа — сколько леса кругом. И лавра рядом.
— И что, что рядом?! — Полинина экспрессивность снова чуть не подбросила ее до потолка. — В лавру приехать и с Рублевки можно. А живешь ведь не в лавре!
За время, что Нелли с Женей были в монастыре, двор дачи заполнили машины — съехались практически все, кто должен был приехать, не было пока самого хозяина и Дрона. Впрочем, они уже находились в пути. «Едут уже, едут, — сообщила Полина в ответ на Неллин вопрос, не известно ли ей что-то о Дроне. — Серж мне как раз перед вами звонил, сказал, что подъезжают
— Как у них встреча, нормально? — поинтересовалась Нелли.
— Да все замечательно, все высший класс! — воскликнула Полина. — Я тебе до того благодарна, — взяла она обеими руками Женину руку, сжала ее и мгновение держала так, — прямо не высказать, до чего благодарна, что ты их свела — Сержа с Дроном. И нас! — отпуская Женину руку, перевела она взгляд на Нелли. — Нелечка, ужасно рада, что Джени нас познакомила, ужасно!
— Это было неизбежно, — выдала Нелли. Полчаса спустя Женя обнаружила себя сидящей за барной стойкой с рюмкой мартини в руках и в обществе того поэта-художника, что был тогда, когда они встретились с Радом, у Полины гвоздем вечера, и она угощала им как блюдом дня. Больше поэтом-художником так не угощали, он вошел в обычное меню, сделавшись постоянным участником Полининых сборов, цветная клетчатая шерстяная рубаха навыпуск по моде начала 90-х и докерские холщовые штаны, в которых он тогда был, сменились вполне буржуазным черным костюмом, белой сорочкой и галстуком-бабочкой, и вообще он стремился теперь держаться как можно респектабельнее, хотя голодный волчий блеск в глазах было никуда не деть, и сумрачность его лица тоже была неизгладима.
— Я сейчас работаю над новым циклом картин и циклом стихов одновременно, — говорил поэт-художник, крутя в руках плоский именной спичечный коробок, сделанный на заказ специально для Полининых вечеров. — Картины и стихи связаны друг с другом, поэтому темы их дополняют друг друга, развивают, и образы тоже. Это мое новое представление моего внутреннего мира. Вскрытие новых глубин, мой новый облик. Творца, сопричастного силе. Созидающей воле. Здесь нет ничего, что можно было бы назвать позиционированием. В позиционировании всегда есть элемент нарочитости. Я бы даже сказал, искусственности. В моем случае — это прорастание зерна. Дух времени требует силы. Он дышит этим желанием. И переполняет меня. Он переполняет меня, а я, в свою очередь, открываю шлюзы. Это не позиционирование, это канализация.
— Канализация — плохое слово, — прервала его Женя. — Получается, вы превращаете себя в место сброса всяческой грязи. Отходов. Охота зрителю-слушателю в этом купаться.
— Нет, вы используете расхожее значение слова. — Поэт-художник вытащил из коробка спичку, переломил ее, сунул обратно и закрыл коробок. — Канализация — это еще и перевод чего-либо, чувств, мыслей, состояний в иное русло, вывод их на новый уровень. В этом смысле «канализация» — очень точное слово. Вы это почувствуете, когда увидите картины моего нового цикла. Жду вас у себя в мастерской в любое удобное для вас время.
Женя отпила из рюмки. До того вечера у Полины, когда встретилась с Радом, она была совершенно равнодушна к мартини, теперь из всего прочего предпочитала его.
— Да нет, не ждите, — сказала она. — Вы бы хотели прибиться к моей галерее? Это исключено. Если вы не чувствуете, как звучит для уха «канализация», вы и в остальном глухи. Извините!
Поэт-художник молча сполз со стула, бросил коробок со спичками на стойку и пошел прочь. Женя, повернувшись, смотрела ему вслед с острым чувством довольства. Она знала, почему повела себя так по-медвежьи с этим типом. «Канализация» была тут ни при чем. Просто улучила момент. Раду тогда не понравились его стихи. И он сочинил куда лучше в подобном духе. Вот за то, что писал стихи, которые не понравились Раду.