Цунами
Шрифт:
Женя почувствовала, что ей нужно сделать еще глоток мартини. Она оглянулась, ища взглядом Боба-Бориса, но его не было. Ни вблизи, ни поодаль. Он ушел. А я же и выпила все, вспомнила Женя.
Она подняла воротник дубленки, запахнула ее на груди и обняла себя крест-накрест, будто озноб, что сотрясал ее, шел не изнутри, а ей действительно было холодно.
— Почти три недели, — произнесла она, переводя взгляд с Сержа
Серж быстро взглянул на Дрона.
— Дрон хотел, чтобы тебе было полегче, — сказал он, обращаясь к Жене. — Рад погиб, в письме это сказано. Я тебе его отдам, ты это там прочтешь.
Он было протянул листок Жене, она его не взяла.
— Зачем оно мне? Погиб или пропал без вести. Его для меня нет уже целый год.
Дверь дома открылась, и на крыльцо выскочили Нелли с Полиной. Уличной одежды на них обеих уже не было.
— Серж! Дрон! — позвали они от двери. И увидели их троих внизу у крыльца. — Женька, и ты там! Что вы там делаете? Все вас ждут!
— Женя, вот, собственно, и все, — сказал Дрон. — Извини. Нам, знаешь, тоже вестниками такого не очень хотелось быть.
— Вы там о чем? — крикнула сверху Полина. — Давайте в дом. Закончите все разговоры в доме!
— Вы идите, — сказала Дрону с Сержем Женя. — А я побуду на улице. Идите.
Они, видела она, колебались, не решаясь уходить, но и оставаться с нею — не очень им этого хотелось.
— Идите-идите, — понукнула их Женя. — Беспокоиться за меня не нужно. Что за меня беспокоиться. Руки на себя не наложу. Я мать-одиночка, я нужна сыну.
— Мать-одиночка! — фыркнул Дрон.
Эта ее самоирония сдвинула их с места, они поднялись на крыльцо к женам, и дверь за ними всеми четырьмя захлопнулась.
Когда через несколько минут Нелли, снова одетая для улицы, вышла из дома и спустилась во двор, Жени во дворе она не обнаружила. Ее не было ни на площадке с машинами, ни в тени у хозяйственных построек — нигде. Нелли уже собралась подниматься обратно в дом, бить тревогу, но напоследок ей пришло в голову выглянуть на улицу. Затвор на калитке был отложен. Она вышла за участок, — Женя со скрещенными на груди руками стояла посередине дороги в самом темном ее месте, где свет от ближайших фонарей сходил на нет, и, закинув голову, смотрела в небо. Нелли побежала
— Какая же сука, а? Нелли растерялась.
— Кто?
— Да он же, кто. — В голосе Жени не было никаких эмоций, он был обесцвечен — будто вытравлен перекисью водорода. — Променять русскую женщину на какую-то драную тайку.
Нелли почувствовала нечто вроде укола ревности. Не за сестру Тони, про которую никак нельзя было сказать, что она драная. Скорее, это была ревность к Жене, которую она так старательно задавливала в себе с того момента, как вызвала ее в Таиланд на Кох-Самед.
— Он променял не женщину, — сказала Нелли.
— Да? — в обесцвеченном голосе Жени возникла жидкая красочка интереса. — Кого же?
— Страну.
— Ну, страну. — Голос Жени вновь обесцветился. — Страну вон и вы променяли. Да и я, если что, не против. Только не на Таиланд. Страна что. Страна — не человек.
— Это тебе подсказало звездное небо над головой? — спросила Нелли, отсылая Женю к моменту, когда вышла из калитки на улицу, а та стояла, запрокинув вверх голову. Нелли просто не знала, что еще сказать Жене.
— Звездное небо молчит, — ответила Женя.
Из-за поворота на дороге возникла и двинулась в их сторону мужская фигура. Человек шел тяжелым размашистым шагом, он был в широкой, делавшей его квадратным куртке, а может быть, ватнике или тулупе — издалека не разобрать, в большой меховой шапке на голове, на ногах — в чем-то похожем на валенки или унты, явно какой-то мужик из местных.
— Давай-ка пойдем в дом, — поглядев, как приближается квадратная медвежья фигура, позвала Нелли.
— Давай, — тотчас согласилась Женя. Вид этого мужика на пустынной улице вызвал в ней те же чувства, что в Нелли.
Они торопливо дошли до калитки, заскочили в нее, заложили щеколду и, хотя уже были внутри, на участке, так же торопливо понеслись к крыльцу — словно их подгонял дувший в спину ветер. Им теперь хотелось скорее оказаться в доме, в его тепле, свете, в окружении своих . Там, среди своих , ничего не было страшно, было надежно, устойчиво, незыблемо; там только и была жизнь.