Цунами
Шрифт:
Рад промолчал. Он предоставил право вести разговор своему магазинному знакомцу.
— Ну так что, — сказал лесник, — мне все равно: вместе, не вместе. Что делать будем? В милицию протокол составлять?
— Какой протокол, Мишка, ты что? — голос Павла Григорьича стал просителен. — Знаешь, для кого елку-то срубил? Для самого мэра. Ему пру.
В глазах у лесника выразилось напряжение мыслительного процесса.
— А чего это он у тебя-то попросил? Чего не у меня?
— Так я же сосед, не ты.
— Ты-то сосед,
— Ну так я за мэра-то ответить не могу. — Теперь в голосе Павла Григорьича отчетливо прозвучала гордость, что городской голова обратился с этим тонким поручением именно к нему, не к кому другому. — Попросил и попросил, я разве мэру могу отказать? У самого у меня уж стоит. Можем зайти — увидишь.
— И на базаре купил? — сардонически вопросил лесник.
— Нет, на огороде у себя вырастил, — ответил Павел Григорьич.
Ответ был достоин вопроса. Рад, все это время молча внимавший происходящему разговору, не сумев сдержаться, фыркнул.
Он фыркнул — и тем словно сбросил с себя некую маскировочную сеть, которая, если и не скрывала его от лесника, то как бы оберегала.
— Что, тоже для мэра? — обратил на него лесник свой взгляд.
— Ладно, — миролюбиво сказал Рад. — Сколько?
— Что «сколько»? — с той же сардонической интонацией, что Павла Григорьича о базаре, вопросил лесник. — Это вы должностному лицу взятку предлагаете?
— Отступного я предлагаю.
— А если я не беру отступного?
— Ну тогда поехали в милицию протокол писать, — сказал Рад. Он был уверен, что никакой протокол леснику не нужен.
Это лесник незамедлительно и подтвердил.
— По пятьсот рублей с носа, — проговорил он.
— По пятьсот? — ахнул Павел Григорьич. — С ума сошел? Да я и не себе. Иди вон к мэру, с него и требуй.
Взгляд лесника помутнел. Шестерни мыслительного процесса, что шел в нем, откровенно лязгали вхолостую, искрили и скрежетали, от них едва не валил дым.
— Семьсот пятьдесят с тебя, — сказал лесник после паузы, сосредоточивая прояснившийся взгляд на Раде. — Елки ты нес? Твои елки.
— Подумай еще, — предложил Рад. — Не зарывайся.
— Ты мне?! Ты с кем? Ты кому не «зарывайся»?! — Рука лесника схватилась за ствол ружья у бедра и дернула его вперед; ствол ружья глянул на Рада. — Я вот с тобой… всажу сейчас в пузо, засею квадратно-гнездовым. А Пашка подтвердит, что напал на меня. — Подтвердишь?! — скосил он глаза на Павла Григорьича.
Из Павла Григорьича изошел быстрый услужливый смешок.
— Заплати ему, Слава, — сказал он. — Дойдете до дома — и заплати. Чего тебе. Зачем тебе неприятности. — И, не дожидаясь ответа от Рада, с той же угодливой услужливостью посыпал, адресуясь уже к леснику: — Да он заплатит, заплатит. Он все понимает, чего ты! Хороший парень, он непременно!
Павел Григорьич был настоящей придворной лисой, высшей пробы.
— Нет,
— Да Слава! Да Слава!.. Ты же елки нес, в самом-то деле! — Придворный лис явил себя во всей своей царе-дворской красе.
— Дальше понесу одну, — объявил Рад.
— Так чего уж делать. Придется другую понести мне, — согласился Павел Григорьич.
Рад поднял со снега парусинный кокон своей елки, вскинул на плечо и двинулся из оврага на подъем. Лесник, увидел он периферическим зрением, снова опустив ружье вниз дулом, заскользил следом за ним.
— Ты что, здесь, что ли, живешь? — спросил лесник, когда Рад, сойдя с лыжни, тянувшей себя обочиной дороги, свернул к своему дому.
— Здесь, — коротко ответил Рад.
— Так вроде тут кто-то другой хозяин.
— А живу я, — сказал Рад.
— А, ну понятно. — В голосе лесника прозвучало облегчение, словно он разрешил для себя давно мучавшую его задачу. — Снимаешь, что ли?
— Живу, — еще с большей короткостью ответил Рад.
Он отомкнул калитку, они вошли во двор, Рад оставил лесника на крыльце и, взяв деньги, вышел обратно на улицу. С пятьюстами рублями одной купюрой.
— Это что такое? — проговорил лесник, взяв отливающую фиолетовым купюру с памятником Петру Первому в Архангельске и держа ее двумя пальцами, будто дохлую мышь за хвост. — Семьсот пятьдесят, я сказал!
— С мэра, — сказал Рад. — Остальное с мэра.
На мордастом лице лесника проиграли желваки. Оказывается, его намерение содрать с Рада отступного за обе елки было вполне серьезным.
— Сучара! — вырвалось из лесника сдавленным криком. — Настроили тут домов! Пускают всяких!.. Моя б воля… запер вас всех в Москве и поджег, как французов в двенадцатом году! На сто километров вас к нашему лесу не подпускал!
— А с кого бы бабки за елки драл? — усмехаясь, спросил Рад.
— Ты мне поухмыляйся, поухмыляйся! — Лесник, как там, в лесу, схватился за ствол и дернул его вперед. — Я тебя, сучара… я в тебя заряд… ох, придет время — почикаем вас, как сусликов! Устроили нам жизнь, мешала вам советская власть!
— Неуж при советской власти за елку больше давали? — снова спросил Рад. Хотел сдержаться, не отвечать леснику больше, и не сдержался. Ружье лесника после тех восьми часов, что провел под дулами «калашниковых», было ему — как детская пукалка.
— Да при советской власти!.. Ты б у меня при советской власти!.. — И без того красное от мороза, лицо у лесника сделалось, как перезрелый помидор. Казалось, еще немного, и этот помидор так и брызнет из всех пор распирающим его соком.
— Не выдумывай, ничего бы ты мне при советской власти, — сказал Рад. — Это ты детям про советскую власть сказки рассказывай. И ружьем хватит пугать. А то я твое ружье…