Дагги-тиц
Шрифт:
«Ростович Константин»… Юный кларнетист и вообще образцовый ребенок. Сын известного милицейского начальника (в одном из домов на Герцена отдельная большая квартира). Казалось бы, кампания на Стрелке совсем не для такого мальчика. Но мальчик «приклеился». И самое интересное, что не вызывал насмешек вежливыми речами и «культурным» поведением даже у Синего и Гоголя…
«Тминов Вячеслав»… Лодька знал: никто не скажет, что Славику не надо давать удостоверение из-за малого возраста. Он ведь с давних пор «приложение» не только к Шурику Мурзинцеву, но и ко всей компании. Да
…Себя Лодька поставил в списке не по алфавиту, последним. И размышлять про себя не стал. Потому что все тут ясно. То есть не все, конечно, только… чем дольше про себя думаешь, тем больше находишь в себе совсем не героических черт. Кому это надо? Лучше поскорее закончить работу, сделать перевод (будь он проклят!) по-немецкому и залечь на кровать с романом Стивенсона «Похищенный»…
Лодька на всех удостоверениях вывел сверху мелкими буквами «ГерКом», сложил ватманские карточки в стопку и полез за учебником «Deutsch».
— Их хабе кайне вунш ди хаусауфгабе цу махен, — сказал он себе, зная, что фраза весьма далека от правильной немецкой грамматики. Но смысл ее вполне соответствовал настроению: «Я не имею желания делать домашнее задание». Но «хабен» ты «вунш» или не «хабен», а пришлось посидеть минут сорок. Зато потом — скрип рангоута, вой шторма в такелаже, загадки и риск…
— На чтение — ровно час. Потом долой свет и носом в подушку, — решительно напомнила мама.
— И хабе кайне вунш ди лихт цу выключайтен и нос в подушку цу втыкайтен…
— Что-что?
— Я сказал: конечно, мамочка…
Когда следующим вечером собрались у печурки, Лодька раздал тем, кто был тут, ватманские карточки.
— А чего это печать такая? — подозрительно спросил Фома.
Лодька был готов к этому вопросу.
— Во первых, такая потому, что ее никто не подделает. Где найдешь вторую такую же? Во-вторых тут якорь, а он означает путешествия и приключения. А кроме того… мы разве собираемся устраивать пожары?
Сразу несколько голосов сказали, что «не…»
— Ну вот! А наводнения?
Оказалось, что тоже «не…»
— Вот видите! Значит, мы тоже Тюменское добровольное общество, которое против этих стихийных бедствий.
Объяснение было принято.
Конечно, в «герценской» компании крутились не только те, кто оказался у Лодьки в списке. Порой на Стрелке и в футбольной команде, когда затевалась игра с другими компаниями, появлялись всякие ребята: и хорошо знакомые, и знакомые только чуть-чуть и совсем Лодьке неизвестные — жители Большой ограды, соседних кварталов, одноклассники «герценских» мальчишек. Их обычно встречали по-приятельски… А на горке — там вообще собиралась иногда целая толпа. Не разберешь: кто ближний, кто издалека. Не спрашивать же удостоверение! Пришел — ну и развлекайся на здоровье. Только Синий иногда ворчал: «Когда строили их тута никто не видал, а как кататься — целая кодла…» Но это он себе под нос и не всерьез, а так, по привычке…
Было лишь одно «запретительное» правило — и для своих,
Если «конькобежец» оказывался непонятливым, кто-нибудь из старших брал его за шиворот и вежливо говорил: «Мотай на фиг и на коньках больше здесь не проявляйся…»
С тем, кто пойман был второй раз, обходились суровее. Коньки с него снимали и несли на Первомайскую, к решетке городского сада (их владелец семенил сзади и канючил, чтобы отдали, потому что он все понял; а то и грозил местью какого-нибудь Грибани или Мини Зубатого). Потом коньки раскручивали на привязанных к ним веревках и запускали в сад. В общем-то месть не очень страшная, однако лезть по заиндевелым чугунным завиткам в садовые заросли и там искать коньки в глубоком снегу — занятие не из приятных…
Исключение делалось лишь для Славика Тминова: по причине его юного возраста и в память о «героическом» нырянии в бочку. Славик, пригнувшись, лихо скатывался на своих «снегурках» с двухметровой горки и мчался по ледяной дорожке аж до самой колонки на перекрестке…
У Лодьки были такие же «снегурки», как у Славика. Только побольше размером, конечно. Когда-то их подарил Лодьке Лешка Григорьев. Сперва коньки были Лодьке великоваты, затем стали впору, а потом смотрелись на подшитых валенках мелковато. Впрочем, катался на них Лодька не часто. И больше не по льду, а по затверделому снегу тротуаров. У некоторых пацанов была еще такая забава — железным крючком цеплялись за корму грузовика и мчались за ним по обледенелой мостовой. Иногда это кончалось паршиво. Мама у себя в Гороно наслышалась о всяких таких несчастьях и взяла с Лодьки клятву, что он «никогда, нигде, ни разу…» А с клятвами, как известно, не шутят…
От катания по снегу лезвия коньков делались «тупыми, как пимы» — по льду не прокатишься. В прошлом году Лодька попробовал поездить по ледяной дорожке у колонки недалеко от Андреевского дома (там резвилась малышня на таких же «снегурках» с загнутыми носами). Но коньки разъезжались, и Лодька к радости малокалиберных пацанят несколько раз шлепнулся. Впрочем, радовались ребятишки без ехидства, даже помогали встать, а второклассник Петька в похожей на махновскую папаху шапке предложил:
— Хочешь, я напильник принесу? Наточишь…
Напильник был и у Лодьки, просто до той поры в голову не приходило, что можно самому привести снегурки в «боевое состояние». А тут он пришел домой, около часа швыркал плоским рашпилем по лезвиям «снегурок», и после этого они сделались «вполне». Лодька несколько раз резвился с Петькиной компанией на дорожке, а потом и на ледяной площадке в Андреевском саду. Но на каток городского стадиона, на «Динамо», он ходить стеснялся. Во-первых, ездить он умел не очень, а во-вторых, снегурки — это коньки совсем детские. Встретишь кого-нибудь вроде Бахрюкова и Суглинкина — со свету сживут насмешками.