Дама Пик

Седов Б. К.

– Значит, получается так. Мужик – не пидар, а пидар – не мужик. Это понятно. То есть если не мужик, то, значит, – пидар. Я так понимаю. Так вот вы – не мужики. Это я вам точно говорю. Вы – пидары гнойные.

По камере пронесся легкий шум.

– Да, – повторил я, повысив голос, – вы оба – пидары. И еще Чапаев ваш. С ним потом разберемся.

Берендей и Шустрый выпучили глаза и застыли.

– Мужик, – продолжал я, – он мужественный. Сильный, смелый, справедливый. Желательно – умный. А вы, гниды, – ни то, ни другое, ни третье. И не четвертое. Вы, гандоны

штопаные, можете только слабых женщин гасить да пацанов мелких убивать. Вы – крысы поганые. И место ваше – у параши. Мужик – он чужого не возьмет. Он девочку маленькую насиловать не будет. Ведь Бывалый ваш, жалко, что он сдох до времени, он ей там все ее мелкое хозяйство каркалыгой своей разорвал! Тварь. Вы, подонки, что-то там про крысятничество квакаете, а кто же вы есть, как не крысы, если вы у людей крадете? Вы нападаете на тех, кто слабее, и отнимаете у них, а за это еще в школе бьют. Вас, наверное, мало били. Но мы сделаем лучше. Вы накажете себя сами.

Я сделал паузу и сказал:

– Вы – пидары. Это я вам точно говорю. И поэтому сегодня же поимеете друг друга в жопу. И в рот тоже, для полного комплекта. Марго вам подскажет, в случае чего, как это лучше сделать. Слышишиь меня, Марго?

– Слышу, Знахарь, – послышался голос от параши.

И этот голос был весьма довольным.

– Хорошо. Теперь так. Ганс!

– Я здесь.

Между нарами нарисовался беспредельщик Ганс, щедро украшенный татуировками на тему фашистской геральдики.

– Проследи, чтобы все было исполнено.

– Яволь, майн фюрер.

– Ух ты как! Ладно, займись ими.

Ганс повернулся к ошеломленным и неспособным даже вякнуть жертвам моего правосудия и ласково сказал им:

– Ну, пошли, мои хорошие! Я покажу вам новое место в жизни. Оно во-он там, у параши.

И, обняв Берендея и Шустрого за плечи, он с силой развернул их и увел от меня.

Я откинулся на спинку шконки и уставился в потолок.

В камере царила тишина, нарушаемая только шагами двух идущих навстречу своей новой судьбе нефартовых урок. Все смотрели на них как на приговоренных к смерти. А оно почти что так и было. Только не все еще понимали это и не все отдавали себе отчет в том, что на самом деле произошло нечто гораздо большее, чем обычное правилово в камере.

Но со временем все они это поймут. Все.

Да только будет поздно.

Отведя двух новообращенных машек к их новому месту жительства, Ганс неожиданно вернулся и, присев на край моей койки, наклонился ко мне и зашептал:

– Слушай, Знахарь, ты как хочешь, но теперь у твоей шконки будут постоянно дежурить мои люди. Особенно ночью. Они будут сменяться, как и положено, и ты на них внимания не обращай. Вроде как мебель. Что скажешь?

Я подумал немножко и ответил:

– Годится.

– Вот и хорошо. Надеюсь, теперь ты сам понимаешь…

– Понимаю.

Ганс встал и исчез за нарами.

А еще через минуту к моему изголовью протиснулся какой-то еще не знакомый мне штемп и, заняв неожиданно мало места, застыл, слившись со спинкой трехъярусной койки. И действительно, уже через несколько минут

я перестал его замечать. В натуре как мебель!

Тюря покосился на моего стража и спросил:

– И что, он теперь все время будет здесь торчать?

– Да, Тюря, будет. Но ты не обращай на него внимания. Дай лучше сигаретку.

– Возьми, – сказал Тюря, бросая мне на шконку целую пачку «Парламента», – бери всю пачку. А то у меня уже рука устала давать тебе по одной. Потом отдашь.

– Спасибо, – ответил я и, подцепив ногтем, сорвал с пачки тонкую прозрачную ленточку, идущую по кругу.

В это время за моей спиной прозвучал густой голос:

– А ты когда-нибудь слышал такое: «Не судите, да не судимы будете?»

Неторопливо закурив, я положил сигареты на край шконки, поправил подушку и только после этого повернул голову к говорившему.

Это, конечно, был Кадило.

Выпустив струйку дыма, я внимательно рассмотрел огонек сигареты и лениво ответил:

– Слышал. А что?

– Да так, ничего особенного… Но вот ты сейчас и судил и приговорил. И как тебе – ничего? Нормально?

– Нормально, будь уверен, – кивнул я, – не совсем, правда, но – нормально.

– А почему не совсем?

– А потому, Кадило, – ответил я, мечтательно глядя, как дым медленно поднимается к потолку, – что вот если бы я был царем, а еще лучше – каким-нибудь ханом, то сейчас этих обсосов уже сажали бы на кол.

– На кол?

– Ага! Именно на кол. Так что им повезло, что они сидят в совковой тюрьме, а не в какомнибудь средневековом зиндане, и что я не владыка местный, который может их конями разорвать, а всего лишь обыкновенный вор в законе.

– И тебе их не жалко?

– Не-а. Нисколечко. А ты, может, возлюбить их посоветуешь?

– Может, и посоветую.

– Не надо. Бесполезно. А «не судите, и не судимы будете» надо понимать так, что если ты боишься, что тебя за твой суд другие судить будут, тогда сиди себе тихонечко в уголке и не чирикай. А я, Кадило, не боюсь.

Кадило потеребил бороду, хмуро глядя вниз, потом взглянул на меня и снова спросил:

– А такое – «мне отмщение и аз воздам» – слышал?

Я покачал головой и сказал:

– Да ты, Кадило, не спрашивай меня каждый раз, слышал я или нет. Я тебе сразу отвечу – все это я слышал, читал, знаю и помню. И Библия у меня есть. Была то есть. Была до тех пор, пока у меня был дом.

Я вспомнил, при каких обстоятельствах дом перестал у меня быть, и невесело усмехнулся.

– А раз ты все читал и знаешь, то почему же берешь на себя то, что позволено только Богу?

Я посмотрел на Кадило, который сверлил меня недовольным взглядом праведника, на глазах которого произошло вопиющее нарушение заповедей, и, вздохнув, подумал: а стоит ли… Стоит ли говорить с ним об этом всем? Ведь сколько таких разговоров у меня уже было… И все – как об стенку горох. Вот они, православные, порицают, например, каких-нибудь «Свидетелей Иеговы», а сами не отличаются от них ни на сантиметрик. По программе, конечно, отличаются, а вот по сути – ни на чуть-чуть. Такие же впертые.