Дамаск
Шрифт:
– Грэйс, смотри – клоун.
Перед магазином музыкальных инструментов («Джепсоны!») какой-то человек жонглирует киви. Он собирает деньги для Национальной Недели Библиотек. Она проводится по всей стране… Уильям прерывает себя. Он наблюдает за жонглером, убеждая себя в том, что мир прекрасен. Ведь если бы мир был ужасен, то страха бы не было, ведь нечего терять. Если бы не нужно было никого защищать, перспектива внезапной беды не пугала бы людей. Так ли это? Пожалуй, что так.
Он спрашивает Грэйс, боялась ли она чего-нибудь и случалось ли с ней что-нибудь до сегодняшнего дня. Отвечая, она дожевывает печенье.
– Мне только десять. Но я думаю, что если беде суждено случиться, она все равно случится, боишься ты ее или нет.
Мимо проносится огромный автобус-экспресс,
Поравнявшись с автобусом, Грэйс тянет Уильяма за руку, пока он не наклоняется чмокнуть ее в щеку.
– Большое спасибо за отличный день рождения, – произносит она. – И спасибо за прекрасный подарок.
– Прости меня, ты сама знаешь, за что.
– Но ведь никто не виноват.
– Нет, виноват.
– Попрощайся за меня с Хейзл и дядей Спенсером.
– Хорошо. Ты не рада, что возвращаешься домой? У тебя не такие уж и плохие родители, правда?
– Они же мои мама и папа, я привыкла. А как же теперь ты?
– Обо мне не беспокойся, – говорит Уильям. – Мы островитяне. Мы не тонем.
– Ты уверен, что все будет хорошо? С тобой ничего не случится?
– Конечно, нет. Я просто не буду обращать внимание на некоторые вещи.
Грэйс еще раз целует Уильяма, он приподнимает ее и ставит на верхнюю ступеньку. Двери закрываются, и Грэйс проходит в конец автобуса. Грэйс машет рукой, не глядя в окно. Она крепко держит пакет, стараясь не растрясти рыбку. Автобус выезжает на улицу, и, оставляя ее позади, уезжает прочь из Лондона, в вечерний английский пригород. Уильям провожает его взглядом, засовывает руки в карманы и пальцами сразу нащупывает на дне кармана что-то холодное. Он выдергивает руку, но уже без паники. Он не станет обращать внимание на тот факт, что в правом кармане брюк лежит мертвая рыбка. Ему приходит в голову, что он вполне может продлить это чудо, и не обращать внимание на все подряд, сидя в пабе «Восходящее солнце» напротив. Перед тем, как двинуться в нужном направлении, он щурится и пристально оглядывается. Интересно, на что ему теперь можно обращать внимание, а на что категорически нельзя? Он стоит на улице. В Англии и Европе заканчивается первый день ноября 1993 года. К западу от улицы, над крышами домов розовеет мягкий осенний закат, начинается дождь.
Неважно, какой сегодня день и где сейчас Спенсер.
Он очень быстро овладевает искусством довольствоваться малым, поэтому вопросы «где» и «когда» перед ним больше не стоят. Он больше не работает в арт-кафе, заведении для типичных городских снобов, он больше не ходит на прослушивания и кинопробы. Он спокойно перемещается из комнаты в комнату по огромному пустому дому Уэлсби, отказавшись от той сладкой жизни, к которой так долго стремился, и никому не причиняет никакого вреда.
Надо позвонить Хейзл. Он поднимается по лестнице, перешагивая через две ступеньки. Обязательно позвонить Хейзл. Эта мысль посещает его чаще всех остальных, но он гонит ее прочь, потому что если он позвонит ей сегодня, то день будет особенным, а он так устал от суеты необычных дней.
У него действительно куча дел. Нужно убрать остатки завтрака Уильяма. Возможно, при этом ему придется выслушать историю развития чудесного овоща пермидора или обсудить с Уильямом сегодняшнюю версию Джессики. Итальянцы должны прийти смотреть дом, а ему еще нужно украсить свою комнату… Впереди долгие часы сиденья за компьютером, работа есть работа: как правило, он приходит вторым или третьим, играя в «Автомобильную дуэль» или «Европейский турнир Ассоциации профессиональных игроков в гольф». Быть может, он сходит в магазин – не то чтобы в доме не было еды, но запасы уже на исходе. Еще он может сдать книги
Время набирает ход и полноводным потоком течет в будущее, откуда ей всегда можно позвонить. Но торопиться он не будет. Он занят тем, что делает великое открытие (спасибо лорду О'Брайену Уэлсби): человек познает себя вовсе не через работу, путешествия или мятеж, а через одиночество. Теперь у него есть время и место для того, чтобы одолеть массу вопросов, невероятных вопросов, ответы на которые раньше ему были неизвестны. Например, каким человеком он бы вырос, если бы родился в другой семье? И какая его ждет смерть, ужасная или спокойная? Разумно ли испытывать страх? Отчего же он так запутался? Может, потому, что родился недостаточно умным, чтобы понимать, что происходит? Как же так? Несправедливо! Но тут он снова возвращается к мысли о том, что в мире нет ничего невозможного, и все в нем справедливо, поэтому он живет той жизнью, которой заслуживает. Но что же тогда привело его к такой жизни? И могла ли быть другая? Может, на него повлияли жизни других людей, разрушенные, непрожитые? Получи он частное образование, он бы, наверное, смог сформулировать больше вопросов, на которые нет ответа. А закончив Оксфорд или Кембридж, он бы уже умел на них отвечать. Так что не стоит теперь мучиться почем зря.
Он позвонит ей завтра, из телефонной будки, как раньше. Он уже вырос из воровства (один из уроков одиночества). Эта глава его жизни закрыта, она превратилась в воспоминание, завершенное, но всякий раз переживаемое по-новому. Он позвонит ей завтра, без спешки, потому что маловероятно, что его жизнь круто изменится за одно мгновение. Человек рождается и идет по дороге. Начало пути уже позади, прямо по курсу виден его конец, назад поворачивать не принято. Отдельные события лишь слегка корректируют неизбежное, и знание об этом почему-то придает уверенности. Размышляя таким образом, он удаляется от суетности жизни. Время, в любом из его определений, перестает для него существовать. Где он, что он, сколько ему лет, что он носит, что он ест, вся та информация, которая обычно определяет его место в жизни, больше не имеет никакого смысла. Усомниться в истинности своей новой веры он может, лишь вспомнив о своей сестре Рэйчел. Тогда он просто говорит себе, что должен быть счастлив только потому, что живет. Кажется, это самое лучше оправдание безделью. Безделье же предполагает бесчисленное количество занятий и способность ощущать себя моложе. Он утешается не своими достижениями, а мечтами о них. Он все еще может стать членом Английской лиги регби, или совратить Эмму Томпсон, или управлять Английским Банком, или блистать на сцене Шафтсбери, ведь он одинаково близок к осуществлению любого из этих желаний.
Короче: сегодня первое ноября 1993 года, и Спенсер сейчас не в Понтипридде или Дорчестере, не в Райдейле или Итоне, не в Нортфлите или Телфорде, не в Дройтвиче или Галифаксе. У него нет автомобиля – ни «пежо», ни «форда», ни «воксхолла», – ни постоянной работы, ни любящей жены, ни сына, наделенного необыкновенными способностями к спортивным играм с мячом. Зато он еще может прожить любую из этих жизней, и его безделье не приносит разочарований.
Иногда он задумывается, хоть и не очень часто, над тем, что, возможно, существуют лучшие способы смиряться с неудачами, однако ожидание чуда к ним, однозначно, не относится.
Звонит телефон. Уже поздно, на улице темно, Спенсер нехотя идет в коридор и снимает трубку. Звонит Хейзл и, как раньше, без какого-либо вступления произносит:
– Ты помнишь эту игру? Ну же, «Прямо сейчас»?
– Разумеется, помню.
– Что ты делаешь прямо сейчас.
– Разговариваю с тобой по телефону.
– Давай встретимся.
– Когда?
– Сейчас.
– Что? Сейчас?
– Прямо сейчас.
– Ты хочешь сказать, прямо, прямо сейчас?