Дамаск

Бирд Ричард

«Сейчас или никогда!» Она делает несколько быстрых вдохов и надувает щеки, как перед заплывом на время, потом еще раз, и, наконец, заталкивает карточку в телефон. Набирает номер Спенсера, ждет ответа, и время, делая для нее исключение, тянется медленно, словно вдруг отказавшись от деления на часы и минуты. Что же это? Что я делаю? Как я сюда попала?

Но вот это уже и не важно. Я же уже здесь. И с этим надо что-то делать. Надо действовать, наконец.

Спенсер берет трубку.

Она звонит по самой первой своей карточке, серой, с глазами Чарли Чаплина. Она же и последняя. Больше карточек у нее нет. С каждой проданной карточки делались, или еще делаются отчисления в Национальный королевский институт слепых. На дисплее тают цифры. Времени осталось только на то, чтобы успеть попрощаться. Времени осталось только на то, чтобы сказать «я тебя люблю».

– Держись за шляпу, Спенсер, – говорит она. – Я еду.

1/11/93 понедельник 17:12

– Было так хорошо.

– Удивительно хорошо.

– Потрясающе, замечательно, великолепно.

Они лежат на матрасе, за окном почти стемнело. На улице загорается фонарь, янтарный свет фонаря придает теням, скользящим по их голым телам, красноватый оттенок.

– Так быстро, – говорит Хейзл, – но все равно хорошо.

Она подтягивает одеяло и накрывает им себя и Спенсера.

– Какой странный день.

– Какой странный день.

– Завтра еще что-нибудь придумаем.

– Что-нибудь поспокойней, может быть.

Завтра можно делать все, что угодно: поехать за город на машине Хейзл или на поезде, на автобусе, к морю или в ближайший бассейн. Они могут пойти по магазинам за детективами или чашками со странными надписями. Они могут зайти в турагентство, вдруг есть дешевые горящие билеты на Мальту, или в Египет, или в Аль-гарву. Могут просто шататься по дому и бездельничать. Только, пожалуй, надо занести книжки Спенсера в библиотеку. А можно навестить родителей

Хейзл, или ее сестру, или родителей Спенсера, маму или папу, или брата. Они будут смотреть кино или читать газеты, или играть на компьютере. Можно сесть поработать, но можно и не садиться. Можно сходить к Уильяму в сарай, а можно и не ходить. Можно вообще никуда не выходить, или, наоборот, уйти на целый день.

– Хватит гадать, – говорит Хейзл. – Давай уже решим.

– Давай.

– Начало неплохое!

– Как всегда.

– Так что же?

– Все очень просто. Мы проведем целый день в постели.

– Прекрасный план, Спенсер, – смеется Хейзл. – Просто безукоризненный.

Они умолкают и вспоминают события прошедшего дня, путаясь в последовательности и деталях, но ощущения, которые оставил им этот день, уже занесены в каталог памяти, в графу «важные события». Как все люди, Спенсер и Хейзл берут свое прошлое в будущее. И самые яркие из воспоминаний, даже по прошествии времени, будут служить им ключом к собственной душе.

Не оставляя Спенсеру шанса слукавить, Хейзл спрашивает, что же он сказал итальянцам и почему они не пришли?

– Обычно я всем говорю, что дом в аварийном состоянии, – отвечает Спенсер. – Просто отговариваю их покупать дом. Я говорю, что дом очень старый, потолки неоднократно обваливались. Рассказываю, что прямо над домом самолеты заходят на посадку в Хитроу и что есть опасность попасть под осколки взорвавшегося в воздухе самолета, осколки могут пробить крышу и засыпать стеклом маленьких невинных детишек, плещущихся в бассейне. В общем, придумываю что-нибудь попроще и пострашней.

Воображение обоих вдруг начинает рисовать тысячи невероятных, но возможных происшествий, тех, о которых каждый день пишут газеты. Хейзл крепко прижимается к Спенсеру, он утыкается носом ей в шею и закрывает глаза. Чтобы там ни писали газеты, сегодня ничего страшного не произойдет. По крайней мере, с ними.