Дар Юпитера
Шрифт:
— Манта! — донеслось до него.
— Уходи отсюда! — зарычал он. — Убирайся!
— Нет! — Она снова ударила сивра хвостом. — Без тебя не уйду.
Рейми снова изогнулся, на этот раз изо всех сил, но хищник держался крепко. Рейми резко остановился, изогнулся в другом направлении…
И тут, превозмогая боль, он почувствовал что-то странное. Сивра был здесь, никуда не делся, но теперь его цепкая хватка ощущалась как-то иначе. Рейми замер, неотрывно глядя на конец своего плавника.
Сивра все еще висел на нем, но в том месте, где
На тот цвет, который имела кожа самого Рейми.
Рейми смотрел, точно зачарованный, позабыв о боли, об опасности и даже о Драсни. Ему уже приходилось видеть, как кожа джанска обрастает вокруг нападающих хищников; фактически он был свидетелем этого в самый первый день своего пребывания на планете. Но он никогда не видел, чтобы это происходило с его собственным телом.
Ужасно странно было наблюдать, как это происходит, но еще более странными оказались возникающие при этом ощущения. Как будто у него начинала образовываться короста, причем процесс сопровождался необычным чувством растягивания. Сейчас кожа обхватила уже примерно половину тела сивра, и хищник прекратил борьбу. Умер, решил Рейми, и даже в смерти не разомкнул хватку своих зубов.
Впрочем, завернутый в плотный кокон кожи Рейми, хищник не имел выбора: его зубы должны были оставаться в том положении, в котором оказались вначале. Неудивительно, что старшие джанска все были в буграх.
Шлепок по другому плавнику вывел его из зачарованного состояния.
— Манта, очнись! — выпалила Драсни. — Нужно убираться отсюда.
Рейми извернулся и бросил взгляд за спину, внезапно вспомнив о смертельной опасности, угрожающей им обоим. Если еще какой-нибудь сивра набросится на них…
Но нет. Эту стаю больше не интересовали ни он, ни Драсни. По крайней мере в ближайшее время. Они уже получили желаемое и теперь расправлялись с добычей.
Рейми отвернулся, раненный в самое сердце, и начал всплывать.
— Да, — сказал он. — Уходим.
— Что происходит? — требовательно спросил Гессе, нависая над Бичем с видом растревоженной курицы, на глазах у которой из только что снесенных ею яиц собираются приготовить воскресный завтрак. Громкоговоритель, хрипя и задыхаясь, продолжал изрыгать инструкции, но их почти целиком перекрывал шум помех. — Черт побери, что происходит?
— Я делаю, что могу, — отвечал Бич. Его пальцы порхали над клавиатурой, пытаясь убрать помехи с помощью специальной программы. — Трансляционный зонд опускается, но я не могу рисковать, разворачивая его антенны, пока он не пересечет зону облачной турбулентности. Это продолжается от силы десять минут.
— За десять минут он мог погибнуть! — взорвался Гессе. — Проклятье! Что он делает там, внизу?
— Старается держаться подальше от стада, — сказал Спренкл. — Вообще-то после смерти матери он
— О чем это вы толкуете? — спросила Макколлам. — Последние восемь месяцев он почти все время резвится вместе со своими друзьями.
— Согласен, — ответил Спренкл, — но все трое держатся вдали от стада, и движущей силой этого дистанцирования является Рейми. Он не хочет быть вместе со стадом, но прихватил с собой маленькую компанию.
— Разве это не нормально? — возразила Макколлам. — Они уже почти взрослые, вот-вот должны начать самостоятельную жизнь. Если проводить аналогию с земными видами, то во многих случаях их уже давно выгнали бы из стада.
— И не забывайте, что Рейми с самого первого дня был взрослым, только в теле ребенка, — добавил Миллиган, тоже не отрываясь от клавиатуры; именно он управлял трансляционным зондом. — И по этой причине стремится сорваться с привязи еще сильнее.
— Чушь собачья, — мрачно изрек Гессе. — Если бы он так стремился к тому, чтобы его официально объявили взрослым, то сейчас был бы в первых рядах на этой их церемонии Песни Перемен. Он любитель смертельных трюков, вот кто он такой. Посмотреть, на какую глубину удастся опуститься, и плевать на последствия. Трюк из этой же серии однажды привел к тому, что он сломал себе шею на горном склоне.
Макколлам наполовину развернулась в своем кресле.
— Вы что-то сегодня помалкиваете, полковник, — заметила она.
— Я? — спросил Фарадей, глядя на «снег» на дисплеях. — Я просто думал о Миразни. Задавался вопросом, понимает ли Рейми, от чего она отказалась, дав согласие на то, чтобы он родился в теле ее сына.
— Сомневаюсь, — пробормотал Спренкл. — По-моему, такие мысли ему и в голову не приходят. Он поверхностный человек, если вдуматься. Собственное «я» — вот что для него важнее всего.
— Ну, в таком случае он избирает странные способы продемонстрировать это. — Гессе презрительно фыркнул. — Отбиться от стада и вляпаться черт знает во что! По-моему, так не поступают те, у кого хорошо развит инстинкт самосохранения.
— Верно, — согласился Спренкл. — Но поглощенность собой и инстинкт самосохранения не всегда идут рука об руку.
Гессе хмуро воззрился на него.
— Вы хотите сказать, что у него есть склонность к самоубийству?
— Не обязательно, — ответил Спренкл. — Однако я вполне допускаю, что он может сдаться без борьбы, если бы смерть глядела ему в лицо.
— Черт… — пробормотал Гессе, глядя на дисплеи.
— Ну вот, зонд на месте, — неожиданно сообщил Миллиган.
Взгляд Фарадея заскользил по дисплеям, но все они показывали только быстро плывущих Рейми и Драсни, и никаких признаков хищников. Что бы ни случилось, похоже, все уже позади, и они выбрались из неприятностей целыми и невредимыми.
Затем внезапная мысль пронзила его, горло стиснуло, и он снова посмотрел на дисплеи.
Да, вот они, Рейми и Драсни. Но Тигралло в поле зрения не было.