Дартмур
Шрифт:
Нет, хватит!
Тряхнул головой, словно мысли могли вывалиться через уши и оставить в покое. Пока снова не заползут обратно.
Прохлада коридора сменилась резким теплом гостиной.
Камин зажжен, в воздухе витает сладковатый аромат. На каминной полке резанул взгляд стеклянный феникс. Журнальный стол возле дивана занят чайником, ополовиненная кружка стоит рядом с «Магическим вестником».
Какого хера?
Уют сжал когтистыми лапами подобно извращенной пытке.
Ноги приросли к полу, зацементированные
Фоукс опиралась ладонью на стол и что-то торопливо записывала. Короткие шорты облепили узкие бедра, щедро демонстрируя стройные ноги. Левая коленка потерлась о правую, притягивая внимание. За свободной футболкой угадывалась тонкая талия. Волосы свесились вперед под наклоном головы, скрывая лицо.
Дернувшись, она выпрямилась и развернулась.
Взгляд пробежался по Дейвилу, будто не веря.
Да, он действительно стоял и… рассматривал?
Оценивал отброса?
Нет, это даже не смешно. Там нечего оценивать.
– Ты что, разглядывал меня?
Новая волна раздражения поднялась из глубин.
Он? Ее?
Сегодня день массового отупения?
– Что у тебя разглядывать, Фоукс? – он слегка наклонил голову влево. – Где задница? Где грудь? Где соблазнительные губы?
Он видел, как каждое слово задевает, раскурочивает что-то внутри нее. Потому что это правда. Ничего привлекательного в ней нет.
Кулаки сжались, на хмуром лице девушки мелькнула решительная тень.
– Задница, к которой ты никогда не прикоснешься и грудь, которую ты никогда не увидишь, – она покрутилась, показывая то, о чем говорит.
Вздернутый подбородок, искренняя ненависть в глазах.
Чистые, незамутненные эмоции, как наркотик.
«Да, Фоукс, доводить тебя одно удовольствие».
– Не успокаивай себя. Не поможет, – издевательски хмыкнул, направляясь к лестнице.
– Урод, – прозвучало достаточно тихо, но среди тишины гостиной, заполненной лишь треском поленьев в камине, слышалось громом.
Пальцы сжали перило до отрезвляющей боли. Оттолкнувшись, он в несколько шагов оказался рядом с говорливой сукой.
Она сцепила зубы, не отступив ни на шаг. Взгляды сошлись в немом поединке.
– Лучше бы тебе заткнуться, отброс.
Он знал отражение своих глаз в данный момент. Слишком часто видел сжимающиеся шеи, слышал внезапное заикание, стоило ему посмотреть именно так.
В ноздри, помимо тошнотворного запаха чая, ввинтился аромат кокоса и чего-то сладкого. Отступил на шаг, морща нос, надеясь вдохнуть чистый воздух.
– И убери эту вонь отсюда, – указал на стеклянный прозрачный чайник на столе.
Брови Фоукс приподнялись. Проследив взглядом за его рукой, она… расхохоталась.
Чертова
– Это липовый чай. Он меня успокаивает, – пояснила, будто ему не похер, о чем он и сказал.
– Мне плевать, он воняет. Что ты тут вообще устроила?
Переливающаяся фигурка красно-оранжевого феникса скользнула в широкую ладонь. Блики огня играли на стеклянных перьях, создавая эффект свечения изнутри.
Торопливый топот шагов за спиной смешался с возмущением.
– Поставь на место, Дейвил!
Он отвел руку наверх и в сторону, уловив движение сбоку. Пальцы мазнули по воздуху и бессильно сжались. Лицо Фоукс горело не хуже огня в камине.
– Ценная вещица? – два пальца потрясли фигурку.
Выдох сорвался с губ девушки от обманного "сейчас уроню".
«Зачем тогда поставила ее здесь, раз она тебе так дорога? Прятала бы в своей норе, вместе с отвратным чаем».
– Отдай, пожалуйста, – процедила она, с усилием проталкивая слова сквозь зубы.
– Настолько? – надменно поразился Дейвил. – Проверим порог ее ценности. Что готова сделать ради нее?
Натянутость ее фигуры доставляла почти маниакальное удовольствие. Он впитывал эти ощущения, запирал в сундук, чтобы иметь возможность прикоснуться к ним снова. В те частые моменты, когда чувствовал себя пустой оболочкой. Телом, действующим и живущим на рефлексах.
Звери внутри него притаились, замерли в ожидании сигнала к атаке.
«Давай, Фоукс. Протестуй. Выпусти свою ярость. Дай насладиться ей».
В янтарных глазах горела злость. Сияла лихорадочным блеском.
В них отражались самые настоящие эмоции, неприкрытые, голые. И это подняло из живота необычную эйфорию. Как после кристаллического дурмана, который он один раз попробовал и потом проклял тех, кто его придумал.
– Ты не можешь по-другому, да? Обязательно надо быть конченой сволочью?
Из голоса исчезло то протестное настроение, звеневшее в нем минуту назад. Блеск в глазах сменился тусклым огнем… чего? Отчаяния? Смирения?
«Нет, блять. Не смей! Не смей напоминать о ней».
Слишком живы в памяти глаза, всегда лучившиеся теплом при взгляде на него. Когда смотрела она, все остальное становилось незначительным и незначащим, потому что только бесконечная нежность, направленная к нему, имела смысл.
Острые когти прошили внутренности, заставляя как в чертовом кино на повторе видеть медленное, отчаянно медленное затухание всего: тепла, любви, жизни. Глаза остались – зеленые, как у него, с желтыми вкраплениями и темными прожилками. Осталась оболочка, которую он с детства знал как свою мать. Но его матери в ней уже не было.