Дегустатор
Шрифт:
Другими словами, его так хорошо охраняли, что просто убить Витторе было невозможно.
— Зачем вы мне все это говорите?
— Ты хорошо служил герцогу, — осторожно подбирая слова, сказал Чекки. — Он женится на твоей дочери. Вы с ним близки. Может, ты придумаешь, как спасти Корсоли?
В окно влетела летучая мышь и заметалась по комнате, лихорадочно хлопая крыльями.
— Предзнаменование! — проронил Септивий.
«Но что за предзнаменование?» — подумал я, когда мышь вылетела из окна.
— Если я сделаю что-нибудь, чтобы помочь Корсоли…
— Мы будем вечно у тебя в долгу, — сказал Чекки.
Мы
Когда они ушли, я сел у окна. Дождя не было, но звезды висели низко, казалось, до них можно дотронуться рукой, а горы, изрезавшие вершинами темное бархатное небо, выглядели как нарисованный пейзаж. Нет, правда! Все стало каким-то нереальным. До меня только теперь начало доходить, что, собственно, произошло. Со мной, Уго ди Фонте, дегустатором герцога Федерико Басильоне ди Винчелли, разговаривали как с придворным!
Глава 28
Я постоянно старался спасти чью-то жизнь — Миранды, свою собственную, герцога. Теперь мне предстояло ее отнять. И хотя я хотел прикончить Витторе в конюшне, при мысли о предумышленном убийстве мне было не по себе. Интересно, наблюдает ли за мной Господь? Я поймал себя на том, что постоянно оглядываюсь через плечо и улыбаюсь только потому, что боюсь, как бы лицо не выдало моих замыслов. А потом я вспомнил, как Витторе убил моего лучшего друга Торо, как он чуть не изнасиловал Миранду, и это вызвало во мне такую бешеную яро…
Не могу писать после белены. В глазах плывет, вещи становятся то больше, то меньше, и я ничего не узнаю вокруг. Адская головная боль. Продолжу позже.
Аббат Тотторини говорил, что Бог все видит. Если так, почему Всевышний позволил Витторе проклинать его и не отомстил? Может, он ждет? Но чего? Он же мог выдать моему братцу по первое число в любой момент! Однако если я прав и Господь не столь всевидящ, тогда мстить должны те, кто действительно видит. Витторе заявлял, что он дьявол. В таком случае, я — воин Христов. А кроме того, если мой братец замышляет убить меня, ему плевать, видит это Бог или нет. Ему вообще нет до Господа дела. Короче говоря, когда меня одолевали сомнения, я размышлял о благородстве своей миссии, исполнялся гордости от того, что Бог избрал меня, дабы достичь своей цели, и давал клятву осуществить задуманное даже ценой собственной жизни.
Мы решили, что устроить на Витторе засаду невозможно из-за телохранителей, а отравить его слишком сложно. Поэтому я наблюдал, выжидал и расспрашивал слуг, которые так любили его, что рассказывали мне больше, чем я хотел знать. Боже правый! Какие же глупые бабы! Но именно от них я узнал, что Витторе никого не допускает в свои покои и всегда запирает их, когда уходит, оставляя у дверей охрану. Очевидно, он что-то прятал — и я решил узнать, что именно.
Подкупать охранников я не решился, поскольку они могли взять деньги и преспокойно рассказать все Витторе. Две недели я мучительно размышлял о том, как его убить, и не продвинулся ни на шаг. Меня охватило отчаяние — и тут Господь всемогущий благословил мою миссию, дав мне ответ. Произошло это следующим образом.
Федерико никак не мог просраться, и Пьеро, который снова пользовал герцога, заказал целый поднос фруктов, сбрызнутых соком лимона, чтобы облегчить ему пищеварение. Средство возымело такое эффективное действие, что Федерико еле успевал встать
Potta! Не дай мне Бог еще раз попасть в такое логово! Казалось, у него в спальне подох целый выводок летучих мышей — такая здесь стояла вонь. Но смрад — это еще полбеды. Похоже, Витторе обошел все улицы Корсоли, Венеции и Рима, подбирая по дороге все мыслимые отбросы, какие мог найти. На полу стояли потрепанные сундуки, валялись грязные тюфяки, треснувшие вазы, продранные корзинки и расколотые шлемы с прилипшими к ним высохшими мозгами. Возле кучи старых седел и сломанных сабель высилась гора испачканной кровью одежды, рядом торчали вверх ножки старых кресел. Где он нашел все это барахло и зачем его хранил — ума не приложу. Возможно, солдатская служба, а затем разбойничье ремесло свели моего братца с ума…
С одной стороны двери стоял большой стол, заваленный книгами, с другой — три плевательницы. Я попытался сдвинуть книги, но они повалились со стола при первом же моем прикосновении. Плевательницы были такие полные, что помои текли через край. Меня начало тошнить от вони. Я пролез под столом, вскарабкался на кучу тряпья и сломанной мебели и наконец добрался до противоположной стены, где стояла кровать. Я встал и открыл ставни. Зловоние поплыло наружу, в комнату ворвался свежий воздух. Я закрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул. И тут ноздри мне защекотал запах — такой слабый, что его мог унюхать лишь опытный дегустатор. Словно гончая, принюхиваясь, я подошел к кровати — и там, под простынями, обнаружил шесть пузырьков с имбирем, размельченными жуками, корицей и ртутью. Неудивительно, что Федерико так странно себя ведет! Это был афродизиак — скорее всего не более действенный, чем мои амулеты, но в десять раз более опасный.
Насыпав в каждую бутылочку по крохотной щепотке мышьяка, я положил их на место — все, кроме одной. А потом побежал из комнаты, натыкаясь на кресла, доспехи и книги. Вернувшийся на свой пост стражник так ошалел, что даже не попытался меня остановить. Спускаясь вприпрыжку по лестнице, я заорал:
— Salvate il Duca! Спасайте герцога!
Все двери отворялись, словно я возвестил о втором пришествии Христа. А я все бежал и вопил как резаный:
— Salvate il Duca! Salvate il Duca!
Выскочив во двор, я подбежал к конюшне. Навстречу мне вышли стражники с саблями наголо.
— Федерико умер? — заорали они, пытаясь схватить меня за руки.
Но я вырвался и помчался по мраморным ступеням во дворец, по коридорам, мимо кухни, то вверх по лестнице, то вниз, потом через сад, собирая за собой людей, как монахи собирают монеты, и все время крича:
— Спасайте герцога! Спасайте герцога!
Те, кто бежал за мной, орали тоже, хотя и не понимали зачем. Лица у них покраснели, кровь в жилах забурлила, крики эхом отдавались от стен замка. Я увидел Чекки и повторил свой клич. Он немедленно помчался за мной, призывая остальных: