День исповеди
Шрифт:
Адрианна пыталась добиться своего.
— Боже! — беззвучно выдохнул Гарри.
Звонок был громким. Резким. Он звучал так, словно шел через усилитель. Беспомощно извиваясь, Гарри пошарил рукой, пытаясь нащупать телефон в темноте. Но тот запутался в складках рубашки где-то между ним, Дэнни и сиденьем. Высвободив руку, Гарри попытался приглушить звук своим телом. Оставалось лишь надеяться, что полицейские не услышат его даже в ночной тишине.
Миновала вечность, прежде чем звон прекратился. И вновь наступила тишина. Гарри хотел выглянуть, убедиться, что полицейские уехали, но не смел. Он отчетливо слышал биение своего сердца. Пульсацию крови в сосудах.
Внезапно в стекло резко постучали. Гарри весь похолодел. Он чувствовал,
В конце концов Гарри, перепуганный, покорившийся судьбе, медленно поднял голову.
На него смотрела Елена. А рядом с ней стоял священник, державший за ручки инвалидное кресло на больших колесах.
101
Миловидная женщина в синем жакете и большой соломенной шляпе сидела в одиночестве за столиком возле витрины бара гостинцы «Флоренция». Со своего места она хорошо видела набережную и пристань, от которой должен был отправиться катер на подводных крыльях. Она видела также возле билетной кассы и на пристани полицейских из Gruppo Cardinale, присматривавшихся к людям, которые ожидали судно.
Повернувшись спиной к толпе посетителей, она вынула из сумочки сотовый телефон и набрала миланский номер, там ее звонок был принят автоматическим коммутатором, который переадресовал его на другой номер и такой же коммутатор, находившийся в прибрежном городе Чивиттавеккья, а оттуда на незарегистрированный римский номер.
— Si, — произнес мужской голос.
— Говорит С., — ответил Томас Добряк.
— Unmomento.
Пауза. И затем:
— Да. — Говорил уже другой мужской голос. Искаженный электроникой, чтобы его нельзя было опознать. Этот разговор велся по-французски.
С.: «Объект жив. Возможно, ранен… И, как ни досадно об этом докладывать, улизнул».
Мужской голос: «Я знаю».
С.: «Что прикажете делать? Если вы сочтете нужным, я могу уйти».
Мужской голос: «Нет. Я высоко ценю вашу отвагу и предприимчивость. Полиции известно о вашем существовании, она ищет вас, но не знает, кого именно нужно искать».
С.: «Я так и предполагал».
Мужской голос: «Вы сможете покинуть район?»
С.: «Если повезет».
Мужской голос: «В таком случае я хочу, чтобы вы приехали сюда».
С.: «Я могу продолжить поиски объекта там, где нахожусь. Несмотря даже на присутствие полиции».
Мужской голос: «Конечно, но зачем? Когда моль пробуждается от спячки, ее нетрудно поймать и бросить в огонь».
Палестрина нажал кнопку на маленькой коробочке, присоединенной к телефонному аппарату, и протянул трубку Фарелу; тот взял ее и положил на рычаги. Некоторое время государственный секретарь Ватикана сидел молча, поглядывая на щедро украшавшие его полутемный мраморный кабинет картины, скульптуры, старинные книги на полках. Эти олицетворения многовековой истории окружали его в резиденции, находившейся этажом ниже папских покоев во дворце Сикста V, тех покоев, где почивал сейчас Папа Римский, утомленный повседневными обязанностями и всецело доверяющий способностям своих советников мудро направлять политику Святого престола.
— Вы позволите, ваше преосвященство? — произнес Фарел.
Палестрина взглянул на него.
— Ну и что же у вас на уме?
— Священник. Его не смог остановить ни Томас Добряк, ни Роскани со всеми своими неограниченными возможностями. Он вроде кошки, у которой еще не израсходованы все ее девять жизней. Да, мы рано или поздно сможем его изловить. Но что, если он заговорит раньше?..
— Вы считаете, что наше дело в Китае может провалиться
— Да. И мы ничего не сможем поделать. Только отпираться от всего. Но Китай для нас будет потерян, а подозрение закрепится на века.
Палестрина медленно повернулся вместе с креслом к находившейся у него за спиной старинной credenza [33] и стоявшей на ней скульптуре — голове Александра Македонского, изваянной из мрамора греческим скульптором в пятом веке.
— Я рожден сыном царя Македонии. — Его слова были обращены к Фарелу, но он не сводил глаз со скульптуры. — Аристотель был моим наставником. Когда мне минуло двенадцать, отец мой был убит и я сделался царем, но со всех сторон меня окружали недруги отца моего. Через недолгое время я узнал, кто они, и казнил их всех, а потом, приблизив к себе тех, кто был мне верен, пошел и подавил начавшийся мятеж… Через два года я владел всей Грецией и переправился через Геллеспонт в Персию с армией в тридцать пять тысяч греков и македонцев.
33
Буфет, сервант (ит.).
Медленным, рассчитанным движением Палестрина полуобернулся к Фарелу так, чтобы в свете лампы, укрепленной над credenza, его голова совместилась для наблюдателя с головой Александра. Затем его взгляд остановился на лице Фарела, и он продолжил свой монолог. И Фарел вдруг почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. С каждым словом глаза Палестрины делались все темнее, и сам он как бы отдалялся, словно погружался в ту личность, какую, по его убеждению, воплощал собой.
— Подле Трои я разбил сорокатысячное войско, потеряв лишь сто десять своих людей. Оттуда я пошел на юг и встретил царя Дария с главными силами персов, которые насчитывали пятьсот тысяч человек. Дарий бежал от нас, бросив свою мать, и свою жену, и своих детей. После этого я взял Тир и Газу и пришел в Египет, став хозяином всего южного побережья Средиземного моря. Затем я подчинил себе Вавилон и остатки Персидской империи от южных берегов Каспийского моря до Афганистана… а оттуда повернул на север, в те места, которые именуются сейчас Русским Туркестаном и Средней Азией… Это случилось, — взгляд Палестрины уплыл в сторону, — в триста двадцать седьмом году до Рождества Христова… и всего этого я достиг за три года.
Палестрина резко повернулся к Фарелу, и отсутствующее выражение на его лице сменилось деловым.
— Яков, я справился с Персией. И жив священник или нет, я совладаю с Китаем. — Палестрина вдруг прожег Фарела острым взглядом и добавил, понизив голос: — Доставьте сюда отца Бардони. И немедленно.
102
Елена лежала в темноте, глядя на прямоугольник света, падавшего снаружи через маленькое окошко, прорезанное высоко в стене.
Они находились в convento, жилище священников, располагавшемся за зданием церкви. Почти весь клир, кроме отца Ренато, приветливого низкорослого священника, того самого, который отправился вместе с ней за больным, и еще двоих-троих, разъехался по отпускам. Это была большая удача, благодаря которой отдельные комнатушки достались и Елене, и Дэнни, спавшему за стеной, и Гарри, которому предоставили такую же келью с другой стороны коридора.
Елена продолжала сокрушаться из-за того, что так долго не возвращалась к машине, доставив тем самым Гарри столько тревог, но у нее просто не оставалось выбора. Уговорить отца Ренато оказалось очень непросто, и лишь после того, как она позвонила в Сиену матери настоятельнице, которая лично переговорила со священником, тот смягчился и отправился вместе с Еленой, захватив инвалидное кресло. А ведь им еще пришлось некоторое время прятаться в тени церкви, выжидая, пока проедет полицейский патруль.