День исповеди
Шрифт:
Получается, что он не «не тот человек», а как раз тот.
И потому Палестрина не сомневался, что его слова дойдут по назначению.
Палестрина сидел за миниатюрным письменным столом в своей спальне. Его одеяние — сандалии и ярко-алый шелковый халат — в сочетании с физической мощью, огромным телом и пышной шапкой снежно-белых волос придавали ему сходство с римским императором. На столе перед ним лежали ночные выпуски полудюжины газет. В каждой на первой полосе рассказывали о продолжающейся трагедии в Китае. Стоявший по правую руку небольшой телевизор, настроенный на канал Всемирной сети новостей, показывал прямой репортаж из Хэфэя; в настоящий момент на экране была входящая в город колонна армейских грузовиков. Все солдаты, спешившие
Скользнув взглядом по экрану, Палестрина посмотрел на скопище телефонов, стоявших сбоку на отдельном столике. Он знал, что Пьер Вегген сейчас в Пекине беседовал с глазу на глаз с Янь Е. Вегген должен был полуофициально — и без тени намека на то, что идея принадлежала не ему, а кому-то другому, — изложить основные черты плана Палестрины по реконструкции китайских систем водоснабжения. Кардинал не сомневался, что авторитета швейцарского банкира и его многолетнего знакомства с президентом Народного банка Китая будет достаточно для того, чтобы китайский банкир воспринял эту идею и доложил ее напрямик генеральному секретарю Коммунистической партии.
Впрочем, при любом развитии событий, после того как встреча закончится и все подобающие случаю любезные слова будут произнесены, Вегген позвонит ему и доложит обо всем. Палестрина взглянул на кровать. Нужно было лечь спать, но он не мог. Поднявшись, он прошел в гардеробную, переоделся в свой обычный черный костюм с белым воротником священника и через несколько секунд покинул личные апартаменты.
Воспользовавшись служебным лифтом, он, никем не замеченный, спустился на первый этаж и оттуда вышел через боковую дверь в темный сад.
Он гулял с час, возможно, чуть больше — шел наугад, погрузившись в раздумья. Приостановился только перед Fontana dell'Aquilone, фонтаном Орла, украшенным скульптурой, сделанной в семнадцатом веке Джованни Вазанцио. Главная часть фонтана, изваяние орла — герб рода Боргезе, к которому принадлежал Папа Павел V, — имела для Палестрины совсем иное, символическое и глубоко личное значение; уводила его в Древнюю Персию, на последний отрезок его другой жизни, затрагивая глубины его души, как ничто больше. От нее он набирался сил. А сила придавала ему волю, веру и убежденность в том, что он все делает правильно. Орел время от времени переносил его туда и в конце концов позволил ему окончательно освободиться.
Он неохотно отошел от фонтана и направился в темноте дальше. Вскоре он миновал две наземные станции «Интелсат», принадлежавшие радиостанции, а затем и башню, в которой размещалось само «Радио Ватикана», и продолжил свою прогулку по бескрайнему зеленому ковру, за которым заботливо следила армия садовников, по дорожкам, проложенным еще в древности через красивые рощи и ухоженные газоны. Мимо магнолий и бугенвиллей. Под пиниями и пальмами, дубами и оливами. Вдоль протянувшихся на мили аккуратно подстриженных живых изгородей. То и дело попадая под дождь из натыканных повсеместно разбрызгивателей, приводимых в действие автоматикой — безмозглых, но точно выдерживающих время приборов.
В конце концов никак не отступавшая мысль заставила его повернуть назад. В сером свете только-только занимавшегося дня Палестрина подошел к сложенному из желтого кирпича зданию, которое занимало «Радио Ватикана». Открыв дверь, он поднялся по внутренней лестнице до верхней башни и вышел на опоясывающую ее круглую галерею.
Взявшись ручищами за перила, он стоял и смотрел, как над римскими холмами занимался день. Отсюда он видел город, Ватиканский дворец, собор Святого Петра и значительную часть ватиканских садов. Это было его любимое место, и к тому же оно обеспечивало ему ощущение физической безопасности, о которой он всегда очень заботился. Здание находилось на холме, поодаль от прочих ватиканских строений, и потому его было легко защищать. Кольцевая галерея охватывала башню целиком, с нее
Возможно, он что-то себе напридумывал, но в последнее время подобные идеи не выходили у него из головы. Особенно с учетом той мысли, которая привела его сюда, — о замечании Фарела, что отец Дэниел, похожий на кошку, имеющую девять жизней, является тем единственным человеком, который может провалить его дело в Китае. До тех пор отец Дэниел был для него нежелательной помехой, раздражающей соринкой, от которой следовало избавиться. А то, что ему все это время удавалось ускользать и от Томаса Добряка, и от людей Роскани, задевало глубинные струны в душе Палестрины и пугало его — он питал тайную веру в темный языческий потусторонний мир и обитающих там злобных духов. Именно эти духи, считал он, были виновниками того приступа неизлечимой лихорадки, который привел его к мучительной смерти в возрасте тридцати трех лет от роду, когда он жил в теле Александра. И если они и направляют отца Дэниела…
— Нет! — вслух произнес Палестрина, резко отвернулся от перил и покинул галерею.
Он спустился по лестнице и вышел в сад. Он больше не позволит себе думать о духах, ни сейчас, ни впредь. Их нет на самом деле, они существуют лишь в его воображении, и он не допустит, чтобы его собственные фантазии вредили его делам.
104
И скопление начальства, и всеобщая растерянность, и его собственная должность инспектора по качеству воды — все это мешало Ли Вэню покинуть водоочистную станцию. Но в конце концов он решил проблему самым простым образом — попросту выбрался из толпы переругивавшихся между собой рассерженных политиков и ученых и удалился. И теперь, держа в одной руке тяжелый портфель, а другой прижимая к лицу носовой платок в тщетной попытке отгородиться от запаха начавших разлагаться трупов, он пробирался по улице Чанцзянь-Лу. Ему то и дело приходилось сходить с тротуара на мостовую и возвращаться обратно. Было одинаково трудно продираться как через стоящие в пробках машины «скорой помощи» и всякий прочий спецтранспорт, так и через толпы перепуганных, растерянных людей. Жители тщетно пытались выбраться из города и отыскать своих родных или прислушивались к своему самочувствию, ожидая в обессиливающем страхе первого приступа озноба и насморка, которые будут означать, что выпитая недавно вода, хоть и объявленная чистой, тоже оказалась отравленной. А большинство народу пребывало одновременно в этих трех состояниях.
Еще один квартал, и он поравнялся с «Гостиницей для зарубежных соотечественников», в которой ночевал и где оставил чемодан и одежду. Гостиница теперь превратилась в Штаб провинции Аньхой по борьбе с отравлением; это случилось лишь несколько часов назад, и постояльцев попросту вышвырнули из номеров, их багаж кое-как свалили в вестибюле, несколько чемоданов оказались на улице. Но даже если бы у Ли Вэня было время, он все равно не вернулся бы туда. Слишком много там людей, которые могли бы узнать его, остановить, начать задавать вопросы и задержать еще больше. А Ли Вэнь не мог позволить себе дальнейших задержек.
Опустив голову, стараясь не смотреть в искаженные ужасом лица окружающих, он поспешно миновал несколько оставшихся кварталов и оказался возле железнодорожного вокзала, где выстроились колонны грузовиков, чтобы забрать несколько сот солдат, которые должны были прибыть поездом.
Обливаясь потом, крепко держа свой тяжелый портфель, он обошел солдат и патрули военной полиции. Каждый шаг давался ему со все большим трудом, ведь его, к сожалению находившееся далеко не в лучшей форме, сорокашестилетнее тело было измучено напряжением последних дней, постоянной жарой и невыносимым, тошнотворным трупным запахом, который теперь уже распространился повсюду. В конце концов он добрался до камеры хранения и получил оттуда сданный еще в понедельник утром потертый чемодан с химикатами, которые понадобятся ему для того, чтобы приготовить новые «снежки».