Дети Морайбе
Шрифт:
Время идет. Собакотраху уже пора бы быть здесь. Может, Навозный Царь передумал? Краем глаза Хок Сен замечает какое-то шевеление и вздрагивает. Но кругом только тени.
Иногда ему грезится, что зеленые повязки превратились в чеширов – умеют незаметно исчезать и могут так же возникнуть в самый неожиданный момент, когда он, например, принимает душ, обедает или сидит в отхожем месте; придут, выпотрошат и выставят его голову на улицу для острастки другим, как когда-то головы Нефритового Цветка или старшей сестры главной жены. Или его сыновей…
В шахте скрежещет. Через
– Не убежал? Это хорошо.
– Чего мне тут бояться?
– Ну да. Ты же сам отсюда, так ведь? – Бандит глядит на него оценивающе, потом выходит, делает знак рукой куда-то в темноту, довольно замечает, как Хок Сен вздрагивает и чуть не взвизгивает, когда видит, что из ниоткуда, из теней вдруг возникают охранники, – и командует: – Обыскать.
Хок Сена обхлопывают по бокам, ощупывают ноги, тычут в пах, потом Собакотрах зовет его в лифт, прикидывает их общий вес и отдает приказ в рупор.
Высоко под крышей стучит клеть-противовес – в нее залезают рабочие, и кабина идет вверх сквозь этажи ада. Чем дальше, тем жарче. В самом центре здания, ничем не прикрытого от палящего тропического солнца, настоящее пекло.
Хок Сен вспоминает, как спал здесь на лестничных пролетах, как тяжело ему дышалось среди вонючих тел других беженцев, как желудок прилипал к позвоночнику и – внезапно – свои ладони в горячей свежей крови желтобилетника, тянущего к нему руки, молящего помочь, хотя это он, Хок Сен, полоснул его по горлу острием разбитой бутылки из-под виски.
Старик гонит жуткий образ прочь.
«Ты умирал с голоду. Что еще оставалось?»
Но так просто себя не убедить.
Лифт идет выше. Воздух делается прохладнее, легкий ветерок доносит аромат гибискуса и цитрусовых.
Мимо проплывает открытая галерея: аккуратные садики, широкие балконы с лаймовыми деревцами по краям. Хок Сен представляет, сколько воды нужно поднять на такую верхотуру, сколько извести калорий и что это за человек, у которого есть такие возможности, – страшно и вместе с тем восхитительно. Он уже близко. Совсем близко.
Наконец крыша. Вокруг расстилается залитый солнцем город: золотые шпили Большого дворца, где восседает Дитя-королева и властвует Сомдет Чаопрайя, рядом на холме чеди храма Монгкута [63] – единственное место, которое не исчезнет под водой, если прорвет плотину; обветшалые небоскребы эпохи Экспансии. А вокруг – море.
– Неплохой вид. Да, желтый билет?
Соленый ветер чуть шелестит тентом, растянутым над широкой крышей. В тени в ротанговом кресле раскинулся Навозный Царь. Таких толстяков Хок Сен не видал с самой Малайи – был там человек, который один на всю страну торговал незараженными ржой дурианами. Может, этот и не дотягивает до А Дена, продавца сладостей в Пенанге, но все равно толст невероятно, учитывая, в какой нужде живут все остальные.
63
Монгкут – король Рама IV (1804–1868).
Старик
– У тебя, говорят, ко мне дело?
Хок Сен только кивает – перехватило дыхание. Толстяк терпеливо ждет. Ему подносят сладкий холодный кофе, он делает глоток и спрашивает:
– Пить хочешь?
Старику хватает ума отрицательно помотать головой. Навозный Царь только пожимает плечами и делает еще глоток. Ждет. Четверо слуг в белом торопливо ставят перед ним накрытый скатертью стол. Толстяк кивает Хок Сену:
– Подходи, не церемонься. Ешь, пей.
Подают стул. Навозный Царь предлагает гостю широкую жареную лапшу из ю-текса, салат с крабом и зеленой папайей, потом лааб му, гэнг гай [64] . И еще тарелку с ломтиками папайи и приготовленный на пару ю-текс.
– Не бойся. Курица новейшей генной версии, а папайя только с ветки. С моих восточных плантаций. За последние два сезона – ни следа пузырчатой ржи.
– Но как…
– Замечаем болезнь – сжигаем само дерево и все соседние. А еще раздвинули санитарную зону до пяти километров. Плюс стерилизация ультрафиолетом – вполне хватает.
64
Лааб му – салат со свининой, гэнг гай – куриное карри.
– Мм…
Толстяк показывает на лежащую на столе пружину:
– Гигаджоуль?
Хок Сен кивает.
– Продаешь?
Старик мотает головой:
– Продаю то, как их делают.
– И по-твоему, я куплю?
Скрывая волнение, Хок Сен пожимает плечами. Такие переговоры ему всегда давались легко – чувствовал себя как рыба в воде. Но раньше не мешало отчаяние.
– Не ты, так кто-нибудь другой.
Навозный Царь кивает, допивает из чашки, ему подливают еще.
– А ко мне зачем пришел?
– Ты богатый.
Толстяк хохочет, чуть не расплескивая кофе, – живот ходит ходуном, все тело так и трясется. Слуги, замерев, следят за каждым движением. Наконец успокоившись, он вытирает рот и мотает головой.
– Честный ответ, – говорит он и тут же серьезнеет. – А еще я опасный.
Хок Сен, поборов страх, начинает прямо:
– Когда все остальное королевство нас отвергло, ты дал нам убежище. Даже свои, тайские китайцы, были не так великодушны. Ее величество своей милостью позволила нам въехать в королевство, но приютил-то нас ты.
– Все равно эти башни никому больше не нужны.
– Ты один проявил сострадание. Вся страна – сплошь добропорядочные буддисты, но только ты дал нам кров, а не выгнал прочь за кордон. Если бы не ты – я бы уже не жил.
Навозный Царь ненадолго задерживает на нем взгляд:
– Мои советчики полагали, что я делаю глупость. Что мне это выйдет неприятностями с белыми кителями и ссорой с генералом Прачой. А может, и моим газовым делам навредит.
– Только ты с твоей влиятельностью мог пойти на такой риск.