Дева в голубом
Шрифт:
— Рик, — мягко проговорила я, — видишь ли какая штука, это как раз не моя точка зрения, а именно твоя. — Я заплакала, не то от обиды, не то от облегчения, а может, от того и другого разом.
Подошел официант, убрал наши нетронутые тарелки и по собственной инициативе положил счет на столик. Но мы даже не посмотрели на него.
— А… это… словом, это на время или навсегда? Я имею в виду перемену в твоих чувствах, — спросил Рик, дождавшись, пока я выплачусь.
— Не знаю.
— Я про пластинку, — попытался зайти он с другой стороны. —
Я задумалась.
— Когда-нибудь — может быть. — «Но разве что время от времени», — добавила я про себя. То первое чувство по-настоящему не возвращается никогда.
— Что ж, может, все еще изменится.
— Рик, все, что я могу сказать сейчас, так это то, что с тобой я ехать не могу. — Я почувствовала, как слезы снова наворачиваются на глаза.
— Знаешь, — добавила я, — я ведь так и не рассказала тебе о том, что произошло в Швейцарии. Да и во Франции тоже. Что я раскопала насчет семейства Турнье. А ведь это целая история. Да, теперь я целую историю могла бы рассказать, связать разрозненные концы, заполнить пробелы. Сам видишь, я теперь словно совсем другой жизнью живу, и ты о ней ничего не знаешь.
Рик почесал переносицу.
— А ты опиши ее на бумаге, — предложил он и снова посмотрел на пятна у меня на руке. — Что же касается меня, то я, пожалуй, пошел. Слишком уж здесь душно.
Когда я вернулась, Матильда еще не легла. Она сидела в гостиной и читала журнал, закинув длинные ноги на стеклянный кофейный столик. Она вопросительно посмотрела на меня. Я плюхнулась на диван и подняла глаза к потолку.
— Рик собирается в Германию, — объявила я.
— Vraiment? Bot этоновость.
— Тем не менее. Но я с ним не еду.
— В Германию? — Матильда сделала гримасу. — Само собой.
— Слушайте, — фыркнула я, — вам хоть одна страна, кроме Франции, нравится?
— Америка.
— Так ведь вы там даже не были!
— Пусть так, но уверена, что полюбила бы ее.
— С трудом представляю себе, как вернусь домой. Калифорния наверняка покажется такой чужой.
— А вы собираетесь возвращаться?
— Не решила еще. Но в Германию точно не поеду.
— Вы сказали Рику, что беременны?
— А вы-то откуда знаете? — Я так и подскочила на диване.
— Так это же очевидно! Вы быстро устаете, вам не хочется есть, хотя обычно на недостаток аппетита не жалуетесь. А когда молчите, вид у вас такой, словно к чему-то внутри себя прислушиваетесь. Я все это по себе прекрасно помню, когда Сильвию собиралась рожать. Кто же отец?
— Рик.
— Уверены?
— На все сто. Одно время мы изо всех сил старались, потом бросили, но, похоже, уже после того, как я забеременела. Сейчас я вижу, что признаки уже несколько недель как появились.
— А Жан Поль?
Я перевернулась на живот и зарылась головой в подушку.
— А что Жан Поль?
— Увидеться-то с ним вы собираетесь? Поговорить?
— А что мне ему сказать?
— Mais [68] …
— Я бы так не сказала. По-моему, как раз напротив, я хорошо сделала, не пытаясь с ним общаться.
К счастью, Матильда переменила тему разговора.
68
Но… (фр.).
— В среду я беру выходной, — объявила она, — съездим в Ле-Пон-де-Монвер. Вы ведь вроде хотели. И Сильвию с собой возьмем. Ей там понравилось. А вы еще раз повстречаетесь с месье Журденом.
— Жду не дождусь.
Матильда фыркнула, и мы от души рассмеялись.
В среду утром Сильвия настояла на том, чтобы помочь мне одеться. Она пришла в ванную, где я примеряла светлые шорты и рубаху цвета овсянки, и, прислонившись к мойке, принялась наблюдать за мной.
— Почему ты все время носишь белое? — спросила она.
«Ну вот, опять начинается», — подумала я.
— Рубаха не белая, — заявила я. — Она… цветом похожа на… хлопья. — Как будет по-французски «овсянка», я не знала.
— Ничего подобного. Я ем на завтрак кукурузные хлопья и они оранжевые.
Я и сама, бывало, ела по три тарелки кукурузных хлопьев и не наедалась.
— Ладно, скажи ты, что мне надеть.
Сильвия захлопала в ладоши, помчалась в гостиную и принялась рыться в моей сумке.
— У тебя все белое или коричневое! — разочарованно крикнула она и в тот же самый момент вытащила голубую рубаху Жана Поля. — Кроме этого. Ее и наденешь, — безапелляционно заявила она. — Раньше-то почему не надевала?
Якоб еще в Мутье велел постирать рубаху. Следы крови практически исчезли, только сзади осталась ржавая полоска. Я думала, ее и не заметишь, если специально не приглядываться, но Матильда, стоило мне одеться, сразу обратила внимание. Уловив ее удивленный взгляд, я вытянула шею и исхитрилась посмотреть назад.
— Ну и пусть, — сказала я.
— Жизнь — сплошная драма, — рассмеялась Матильда.
— Честное слово, раньше так не было!
Матильда бросила взгляд на часы:
— Поехали, не будем заставлять месье Журдена ждать нас.
Она открыла стенной шкаф в коридоре, вытащила спортивную сумку и протянула ее мне.
— А вы правда ему звонили?
— Знаете, Элла, он хороший человек. Добрый. Теперь, убедившись, что ваша семья действительно из этих краев, он будет обращаться с вами как с блудной, а ныне вернувшейся в отчий дом племянницей.
— А месье Журден — это тот самый дядя, который называл меня «мадемуазель»? Тот, который с черными волосами? — спросила Сильвия.
— Нет, то Жан Поль. Месье Журден — старичок, который свалился с табурета. Помнишь?