Девочка по имени Аме
Шрифт:
Апартаменты куратора оказались просторными, а обстановка целиком и полностью отражала характер ее владельца. Ужасающая в своей вычурности бежевая софа с львиными золотыми ножками стояла посреди гостиной, пол устилала шкура какой-то пятнистой кошки, горел камин, украшенный изящной лепниной, люстра имела столько хрусталя, что по всем законам физики потолок должен был обвалиться.
Хорхе недовольно скривился, усаживаясь на софу. Он закинул ногу за ногу, и сорочка задралась, показывая идеально гладкие ноги и острые до невозможности коленки. Своему гостю присесть он не предложил.
– Я не вчера родился,
– Я пришел к вам, ками.
Хорхе закатил глаза.
– Я тебя умоляю! Ты пришел ко мне! Но вначале ты отправил моего Данте к Акито.
– Я не отрицаю. Но вы должны меня понять: мы считаем, что это ловушка. Ведь тот, кто покушался на командира, не был найден. И поэтому нужна помощь.
– Моя, - заключил Хорхе.
Он только выглядел таким спокойным, но его выдавали пальцы, которые беспокойно мяли оборку сорочки. Родители всегда ревностно защищают своих детей. А тут, когда отпрыску может грозить опасность…
– Не поймите меня неправильно, ками, но это самый короткий путь. Я использовал Данте, чтобы заставить вас отправиться в Сарумэ и навести там порядок.
– Действительно, - пренебрежительно фыркнул Хорхе.
– Так ловко сыграно. В любом другом случае, я бы отказался, но так…
– Совершенно верно, - Накатоми уважительно поклонился. На всякий случай.
Амацукумэ это не разжалобило никоим образом. Он зло щурился и поджимал губы, когда смотрел на Садахару.
– Выметайся, - почти спокойно произнес Хорхе.
– После, я прослежу, чтобы вас всех наказали, - он поднял руку и ткнул пальце в сторону пророка.
– А тебе достанется особенно.
– Как будет угодно, ками, - еще ниже поклонился Накатоми и удалился.
Теперь можно и вздохнуть с облегчением, потому что все, что нужно, было сделано. Наверное, стоит поблагодарить Небо, что у Данте такие нежные чувства к командиру, иначе бы выйти из положения было бы труднее. Хотя, кто знает исход этой ситуации?
02 день месяца Овцы 491 года Одиннадцатого исхода,
Ие- но футана, страна Поднебесная, Нара,
Особняк Сарумэ
Выдох…
Колени подкосились, ноги ослабли и дрожали, сердце в груди билось, как сумасшедшее - вот раздвинет ребра и выскочит наружу. Данте, чтобы его успокоить, невольно приложил теплую ладонь к груди. Оно успокаивалось, медленно и нехотя, будто капризничая, сбавляло обороты, а ногам в это время возвращалась твердость. Все же, перед перемещением нужно было снять с себя манжету - удалось бы избежать таких неудобных последствий.
Когда у Данте в голове прояснилось, он осмотрелся, с удивлением отмечая, что находится "дома". Здесь ничего не изменилось: все осталось таким, каким он помнил, даже поздние сверчки, стрекотавшие в переспелой траве уныло, звучали настолько до боли знакомо, что от нахлынувших чувств в горле образовался ком. Здесь и пахло домом - не так, как в Академии, которая была призвана лишь копировать традиционную архитектуру Поднебесной. И хотя там здания выглядели знакомо: черепичная крыша, с поднятыми вверх концами, несколько ярусов-этажей, деревянная веранда, раздвижные
Он невесело усмехнулся, быстро привел себя в порядок и зашагал к дому. Ночь опустилась на двор, темная и густая, точно вишневый сироп. Она прошлась по территории особняка Сарумэ и зажгла фонари. Проснулись и заголосили тени, но они были суетливыми и разговаривали о пустом - производили какие-то шумы, вроде шелеста листвы или натужного скрипа деревьев на ветру, стука бамбукового журавлика или журчания воды, скрипа половиц. Иногда они доносили до слуха обрывки фраз - то шептались слуги, но шептались беспокойно и украдкой, будто чувствовали, что их могут услышать.
Данте открыл дверь и вошел в освещенную скудным светом гостиную. Он прошептал ритуальное "извините за вторжение" - ведь дом этот больше ему не принадлежал, оставил перед порогом легкие тапочки и пошел по коридору на женскую половину, ступая легко и бесшумно. Память о той или иной скрипящей половице была еще жива в его памяти, и он ловко через них переступал; топать себе он не позволял тоже, хотя это вдруг оказалось неожиданно сложно, учитывая увеличившийся вес тела. Словно окликаясь на его мысли, манжета крепче сжала его предплечье.
Наверное, он и сам не знал, почему он помедлил у лестницы, прислушиваясь к посторонним звукам. Было слишком тихо, и Данте мог голову дать на отсечение: Амако, утомленная своим недугом, сейчас спит под сонными каплями. Но в комнате принцессы рода Сарумэ Амэ священная тишина была нарушена. Шелестел шелк, высокий, красивый голос что-то говорил, иногда он переплетался с другим, мужским и глубоким, всегда холодным для целого мира и теплым, с нотками нежности - всего для одного человека. Поняв это, Данте вдруг почувствовал злость и ревность. Эти чувства оказались настолько сильны и так захватили его, что он позабыл об осторожности: быстро взбежал по лестнице вверх и со злым оскалом распахнул фусума, ведущие в его бывшую комнату.
Акито сидел на коленях возле порога и при таком бесцеремонном вторжении схватился за меч. Он обнажил его и даже почти активировал кей - Данте почувствовал, как упруго зазвенел воздух. Шеи коснулось лезвие, острое и смертоносное, но остановилось всего за миг до финального удара. Данте в ответ дерзко ухмыльнулся и поднял свой взор на братика.
– Амэ?…- произнес Акито. Без голоса, просто воздухом.
– Узнал, - констатировал Данте.
Но тот скользнул взглядом по фигуре ками, облаченного в тонкую юкату, которая уж точно не могла скрыть отсутствие девичьей груди, и произнес:
– Нет, ошибся, - Данте мог поклясться, что в его голосе прозвучало разочарование.
Удзумэ перевел взгляд на девушку, как две капли воды похожую на него, за спиной брата. Вид у нее был донельзя напуганный. А еще…
– Что-то здесь слишком смердит йокаями, - констатировал он свою последнюю мысль.
– Один из нас в этой комнате подделка. Кто же это, интересно?
От осознания того, что рядом с человеком находится йокай, Данте чувствовал, что дуреет. Помогала лишь манжета. Она, будто чувствовала его настроение, и так сильно сжимала, руку, что хотелось кричать от боли. И хорошо - именно эта боль отрезвляла.