Девственницы Вивальди
Шрифт:
Держаться в тени было совсем нетрудно: нас окружал сплошной мрак. Несмотря на непогоду, нам то и дело попадались люди — в основном гуляки, неизменно в масках, с чадящими под дождем факелами. Мы плотнее кутались в наши накидки и шли как могли быстро — только очень уж трудно было находить дорогу в темноте.
Наконец мы удалились от Большого канала и оказались в квартале, населенном по большей части кошками, крысами и мерзкой вонью. Марьетта потащила меня в какой-то проулок и заколотила в самого подозрительного вида дверь. Стучать — и даже кричать — ей пришлось довольно долго.
Какие-то дамы, с позволения сказать, высунулись
Мне не раз приходилось слышать байки о потерявшихся девицах, которых опаивали зельями и похищали, а приходили в себя они уже в каком-нибудь аравийском гареме, где их лишал невинности темнолицый неверный, обладатель сотен жен. Когда-то я пропускала подобные россказни мимо ушей, считая что ими нарочно хотят нас запугать, чтобы добиться послушания. Однако, глядя на колотящую в дверь Марьетту, я задумалась, не совершила ли я самую большую ошибку в своей короткой жизни.
В конце концов дверь приотворилась, и перед нами показалась настоящая ведьма — беззубая карга, глаза которой в темноте отсвечивали желтым, словно у кошки. Я перекрестилась. Старуха была одета в лохмотья, от нее несло спиртным. Подняв свечу, чтоб получше рассмотреть наши лица, она засмеялась и поманила нас.
— Пошли! — подтолкнула меня сзади Марьетта.
— Я не хочу! — вскрикнула я. — Ты самое гадкое создание из всех, кого я знаю!
— Не будь идиоткой, Анна Мария! Здесь нечего опасаться.
Я хотела убежать, но Марьетта вместе с ведьмой крепко вцепились в меня. Когда я попробовала закричать, одна из них залепила мне ладонью рот. Я начала кусаться — и получила звонкую оплеуху.
— Чего это с ней? — проскрипела старуха.
— Сейчас придет в себя, — процедила сквозь зубы Марьетта. — Тащи ее в дом!
Они проволокли меня по неосвещенному коридору, втолкнули в какую-то комнату и силой усадили на стул. Заперев дверь на засов, старуха обвила Марьетту своими тошнотворными руками. Та не только стерпела подобное объятие, но и чмокнула эту жуткую тварь. Заливаясь слезами, я спрашивала себя, за сколько золотых дукатов продала меня эта иуда с пухлыми щечками и сияющими кудрями, если склонна теперь расточать такие нежности. Марьетта же, вдоволь наобнимавшись, обратилась ко мне столь смиренным голосом, какого, кажется, от нее и ожидать было невозможно.
— Анна Мария, я хочу познакомить тебя со своей матушкой.
Мешая отвращение с облегчением, я поклонилась и пробормотала что-то вежливое. Взглянув еще раз украдкой на эту оборванку, я обнаружила, что ее глаза чем-то напоминают Марьеттины — цвета яри-медянки, но в остальном их лица были столь же несхожими, как ночной горшок и трон.
Меж тем Марьетта пытливо и искательно взглянула на мать:
— Ну? Ты их раздобыла?
— Конечно, конечно раздобыла, figlia mia. Куда же я их…
Старуха растерянно огляделась. Ее жилище, едва освещенное единственной свечой, было грязнейшим из всех, что я видела на своем веку. Проследив ее блуждающий взгляд, я заметила на мебели и даже на полу многочисленные тряпичные узлы, часть из которых оказалась детьми, спавшими самым глубоким сном.
— Я ведь и просила-то всего ничего! — взбеленилась Марьетта.
Ее жалкая родительница потрогала
— Ессо! — вдруг воскликнула она, словно вкус собственной крови вернул ей дар памяти. — Вот же они!
Она переложила на другое место одного из детей — тот шевельнулся, но не проснулся — и, порывшись в куче одежек, бывшей ему постелью, подала Марьетте два набитых мешка, перевязанных обрывками веревки.
Марьетта развязала их по очереди и вытряхнула содержимое на пол, ругаясь при этом так, как ни за что бы не осмелилась в стенах Пьеты. В каждом из мешков оказалось по ношеному мужскому костюму — но не дворянские наряды, а одежда, приличествующая скорее простолюдинам: обычные штаны-чулки, куртка и грубые башмаки.
Марьетту трясло от ярости:
— Ты, дура пьяная! Воровка!
— Марьетта, лапочка моя…
— Целых два дуката! Золотых дуката!
Старуха обвела жестом комнату:
— Столько ртов, и все хотят есть!
— А ты — пить! — Марьетта всхлипнула. — Я ведь просила женскую одежду! Приличную!
— Расе, b`ella! 15 Вам с подружкой будет куда безопаснее в мужском платье. И посмотри-ка сюда — смотри, горлинка моя, что я вам купила! — Она порылась в другой куче, потревожив еще одного мертвецки спящего малыша. — Вот, взгляни-ка на эту прелесть!
В руках она держала две маски на манер тех, что должны носить на карнавале венецианские евреи, выходящие за пределы гетто, — с преогромными носами, нависающими, словно бананы (я их видела на фруктовой барже, проплывавшей мимо приюта). Впрочем, такие маски мог носить кто угодно — думаю, просто из озорства — в веселые карнавальные месяцы.
15
Тихо, красавица! (ит.).
Марьетта, все еще вне себя, топнула ногой:
— Хотела бы я сильнее тебя ненавидеть, да больше некуда!
— Ты что! — шикнула я на нее. — Ты же со своей матушкой разговариваешь!
— Лучше бы у меня совсем не было матушки!
При этих словах хитрая баба схватилась за сердце и застонала.
— Ну, что еще стряслось? — проронила Марьетта, но сквозь неприветливость ее голоса прорывалась неподдельная озабоченность.
Опершись на какую-то шаткую полку, Марьеттина мать оступилась, и ребенок, лежавший там, свалился на пол и захныкал. Она прикрикнула, чтоб замолчал, а потом, убедившись, что мы неотрывно смотрим на нее, старуха выпрямилась и протянула самым жалостным голосом:
— Я утешаюсь тем, что хотя бы отходную по мне споют как следует.
Марьетта зарылась лицом в складки на материнской груди, давно не видавшие стирки, и затряслась от рыданий.
— Я потратила деньги на лекарства, carissima. 16
Этого Марьетта уже никак не могла снести. Она поглядела матери в лицо и заявила:
— На выпивку ты их потратила, брехунья старая!
Неожиданно мать и дочь расхохотались, пока Марьетта не вспомнила обо мне.
16
Дражайшая (ит.).