Девственницы Вивальди
Шрифт:
— Еще как могу: моя семья держит там ложу. И я как раз туда иду.
— Может быть, ты доведешь нас? — попросила я.
— С превеликим удовольствием — если вы дадите торжественную клятву никому не говорить, что видели меня.
Мы сгрудились теснее.
— Клянемся — giuriamo! — произнесли мыс Марьеттой в один голос.
— Я сказала: торжественную клятву, — возразила девушка.
Она была, пожалуй, всего годом старше Марьетты и даже красивее ее, хотя раньше я не думала, что такое возможно.
— Чем же нам поклясться? — растерялась я.
Крестиков мы не носили, поскольку любые украшения в Пьете были строго запрещены.
— Делайте как я!
Мы с Марьеттой переглянулись, а затем принялись расстегивать свои куртки. Фокусница прижала ладонь к Марьеттиной груди, та — к моей, а я — к груди новой знакомой.
— Giuriamo! — хором повторили мы, а девушка добавила:
— Если я кому-нибудь расскажу о сегодняшней встрече, пусть мои груди сморщатся и потемнеют, как чернослив!
Мы снова переглянулись, вздохнули и поклялись вслед за фокусницей, а затем все вместе поспешно поправили одежду и натянули маски.
— Не отставайте — тут недалеко!
Фокусница проворно двинулась в направлении, противоположном избранному нами ранее. Неожиданно она бросила через плечо:
— Я сегодня выхожу замуж!
— Это он тебе так сказал, — язвительно заметила Марьетта.
Обе они представляли собой странное зрелище — фокусник и еврей рассуждают ночью о свадьбе. Впрочем, до сих пор мне приходилось больше слышать об удивительных встречах, случающихся на карнавале, нежели быть им свидетельницей: сенаторы переодевались прачками, знатные дамы — султанами, а влюбленные прятались под общим шелковым плащом.
Незнакомка, услышав насмешку в словах Марьетты, резко остановилась:
— Он бы никогда мне не солгал!
— Разве не разумнее было бы, — рискнула вмешаться я, поравнявшись с ними и переведя дух, — выйти замуж по родительскому благословению?
— Мой отец хочет выдать меня за своего делового компаньона — за старика! Лучше утопиться, чем подарить ему свою девственность!
— А тот, другой? — поинтересовалась Марьетта.
— С первого взгляда, которым мы обменялись в доме моего отца, мы поняли, что самой судьбой нам предназначено любить друг друга.
— Мужчины наговорят — только слушай.
Девушка опять остановилась, чтоб подождать Марьетту.
— Ты так молода, а уже так обозлена. Ты хоть во что-нибудь веришь?
— Верю в клятву, которую только что дала, — не останавливаясь, бросила ей Марьетта. — А еще в то, что мужчины — даже добрые, набожные мужчины, у которых и глаза, и губы как у ангелов, — солгут в угоду своим чреслам.
Мы так запыхались, что были вынуждены сделать передышку в тени под мостом. Марьетта приподняла маску:
— Выходи замуж за отцовского напарника, а того юношу потом сделаешь своим любовным компаньоном — чичисбеем. А его имя можно вписать в брачный контракт, саrа!
Поныне не устаю удивляться, сколько у Марьетты познаний о мире. Ну откуда могла дочь подобной матери прослышать об этом в высшей степени утонченном аристократическом обычае заводить чичисбея — официального любовника жены и сердечного друга, одобренного мужниной родней? Марьеттины ушки умели улавливать не только музыку, и родись она мальчиком в благородном семействе — непременно стала бы сенатором или судьей.
— Побереги родительские сердца, — советовала она будущей невесте с прозорливостью законника, — и убережешь себя саму
— Пока он любит меня, страдания меня не коснутся!
Как ни впечатляла меня практичность Марьетты, я позавидовала этой девушке, влюбленной столь безоглядно. Сама я могла себе позволить лишь украдкой вздыхать, любуясь изображением святого Себастьяна, висящим в западном трансепте храма. Его прекрасное тело было во многих местах пронзено стрелами, и, казалось, раны на безупречной коже так и взывали к поцелуям. От подобных мыслей я немедленно спасалась бегством в исповедальню.
Я приподняла свою маску, сдернула маску с фокусницы и чмокнула ее прямо в розовые губки:
— Пусть же он никогда тебя не разлюбит!
— Аминь, — подытожила Марьетта, едва скрывая досаду, и нетерпеливо спросила: — Куда теперь?
Фокусница-невеста обернулась и указала направление:
— За этим мостиком будет еще один. Перейдете его и сразу сворачивайте налево. Вы выйдете на campo прямо перед театром.
— Gr`azie mille! 23 — сказала я. — Да благословит Пресвятая Дева твою любовь!
23
Большое спасибо! (ит.).
— Да хранит вас обеих в этот вечер святая Чечилия и убережет от всякого зла!
— Add`i! — распрощались мы хором, пожав друг дружке руки.
Затем фокусница заспешила навстречу своему возлюбленному, а мы отправились разыскивать второй по счету мостик.
Удивительно, что незнакомка догадалась просить защиты у святой Чечилии — покровительницы музыкантов. Я уже хотела спросить у Марьетты, что она думает по этому поводу, но тут узкий проулок вывел нас на многолюдную площадь.
Всюду царил гомон и смех, мужчины и женщины поднимались по ступеням театра, покупали прохладительные напитки у продавцов, снующих в толпе со своими лотками. Сморщенная цыганка-гадалка разговаривала с великаном, склонившимся к ней, чтобы расспросить о судьбе. На шесте одной из палаток примостилась обезьянка — она сосала лимон и издавала пронзительные крики, поглядывая вниз на людскую толчею. Булочник с подносом расхаживал на ходулях, предлагая всем аппетитные пироги, булочки с изюмом и biscotti. 24 Турок продавал кофе, хромая женщина — цветы. Человек с сачком на длинной палке, положенной на плечо, заявлял тем, кто прислушивался, что он одинаково искусен в холощении котов и в приготовлении приворотных зелий.
24
Бискотти, твердое итальянское печенье.
Я и раньше видела толпы народу: в храме мы поглядывали на людей с высоты церковных хоров, надежно отделенные от них решеткой. Здесь же мы, пусть даже скрытые масками, оказались стиснуты людьми: нас окружали аристократы и торговцы, куртизанки и священники, а также простые венецианцы, которые — это известно всем и каждому — любят музыку, как никто на свете.
Мы протиснулись почти к самым дверям, где проверяли билеты и впускали в театр публику.
— И что теперь? — спросила я.
— Держи язык за зубами и не отставай от меня!