Девственницы

Гуджон Банни

У ворот она остановилась. Занавески в гостиной были задернуты, машины мистера Патела не было видно. Она на цыпочках подошла к парадной двери, сняла крышку с пластикового контейнера и положила на приступок, куда миссис Пател выставляла пустые молочные бутылки. Она зачерпывала пригоршнями теплые лепестки и листья и бросала их в щель для писем. Когда она собиралась бросить четвертую пригоршню, дверь открылась.

Ее рука оказалась зажатой в металлической прорези, и ей пришлось, шатаясь, войти в коридор. Кисал уставился на нее, а потом на мятые лепестки, лежавшие

кучкой на дверном коврике с надписью: «Добро пожаловать!» Она вынула руку из щели для писем, отступила на приступок и подхватила свой контейнер.

— Протяни руки, — велела она.

Он протянул, и она высыпала оставшиеся лепестки в его подставленные ладошки.

— Это еще зачем? — спросил он, разглядывая цветы у себя в руках.

— Кое-что приятное из ящика для писем, — ответила Тот. — Чтобы уравновесить кошачьи какашки. Идет?

Кисал молчал, озадаченно разглядывая смесь розовых лепестков с листьями ракитника и бирючины. Тот попыталась объяснить еще раз:

— Смотри, это все равно что ты падаешь с велосипеда, когда проезжаешь мимо кондитерской. Потом, всякий раз, когда ты проезжаешь мимо кондитерской, ты думаешь, что опять упадешь. Понял?

Кисал бросил лепестки на пол.

— Мм… да, наверное.

— Все потому, что ты думаешь, что кондитерская и твое падение с велосипеда вроде как части одного целого. Кондитерская равняется падению. Или ящик для писем равняется кошачьим какашкам. А теперь для тебя ящик для писем равняется цветам. Так ведь лучше, правда?

— Ну да… Спасибо, — сказал он, медленно закрывая дверь.

— Не за что, Кисал. Не за что.

Тот трижды покрутила в руках толстую деревяшку, которой они играли в классики, — на удачу. Она попала в квадрат с девяткой, а на девятке ей почему-то всегда не везло. Десятка — другое дело, «Король и королева» — легко, хотя они были дальше всех. Только на девятке она вечно спотыкалась. Она бросила биту, и та приземлилась точно в центре тротуарной плитки, на которой мелом была выведена цифра 9. Ей помогло то, что она три раза покрутила биту в ладони. Такое волшебство она приберегала для чего-то трудного. Но получалось не всегда.

Мистер Дамсон стоял по другую сторону живой изгороди, в последний раз в году подстригая бирючину. Она всегда прыгала здесь в классики, потому что у Дамсонов был самый лучший кусок тротуара — без трещин.

Он перестал щелкать ножницами и через изгородь передал ей метлу.

— Пожалуйста, подмети то, что я настриг!

Она взяла широкую метлу, смела обрезки бирючины в кучу в конце дорожки, где мистер Дамсон собрал их совком и бросил на кучу листьев в тачку.

— Остались только башенки твоей мамы, и все, можно выкидывать. — Он снова взял ножницы и начал подстригать фигурные башенки по краям изгороди Томпсонов.

Тот перепрыгнула в квадрат с восьмеркой, встала на одну ногу, поправила биту и перепрыгнула в «Короля и королеву».

Мистер Пател тоже подстригал свою живую изгородь — со стороны улицы. Кисал шел следом за отцом и подбирал срезки. Тот помахала рукой, но мистер Пател, не обращая на нее внимания, зашел к себе

в палисадник. Его искусственная нога глухо стучала по твердой бетонной дорожке. Тот и Кисал пожали плечами. Она прыгнула и налетела на тачку, в которую мистер Дамсон загружал последние листья.

— Запрыгивайте, мисс Томпсон! — пригласил он.

Она сунула биту в карман и прыгнула на кучу листьев. Мистер Дамсон покатил тачку по дороге.

— Хочешь прокатиться, Кисал? — спросила она, когда они, грохоча, проезжали мимо.

Мистер Пател с сомнением посмотрел на них из-за ограды.

— Не волнуйтесь, — сказала она одноногому индусу, — мистер Дамсон раньше жил в шикарном доме, а мне всего восемь лет. Мы не расисты.

Кисал посмотрел на отца; тот кивнул, продолжая щелкать ножницами.

— Подождите, пожалуйста! — попросил Кисал. — Я хочу кое-что взять. — Он опрометью кинулся по дорожке и исчез за домом.

Мистер Дамсон вежливо улыбнулся мистеру Пателу поверх ограды, а Тот встала на колени в тачке, чтобы посмотреть на палисадник Кисала. Мистер Пател отстригал крошечные кусочки со своей стороны живой изгороди. Тот оглядела его ногу. Мистер Дамсон кашлянул, а потом начал тихо насвистывать.

— Мистер Пател, — сказала Тот.

Индус поднял голову. Ножницы щелкнули в воздухе.

— Это акула? — спросила она.

Он нахмурился.

— Или тигр? Я слышала, тигры бывают особенно опасны, когда вырубают их джунгли. — Тот перегнулась через изгородь. — Она у вас деревянная или пластмассовая?

Мистер Пател изумленно воззрился на Тот, которая стояла на коленях в листьях и ждала ответа. Он положил листья на траву и вышел из-за изгороди на тротуар.

— Здравствуйте, мистер Дамсон, — сказал он. Говорил отец Кисала медленно и почти без акцента. Потом он задрал брючину до колена и показал сверкающую искусственную голень цвета жевательной резинки. Цвета жевательной резинки «хубба-бубба». — Хочешь потрогать, девочка? — Он зашагал к тележке; нога поскрипывала на тротуарной плитке.

Тот испугалась, увидев розовую пластмассу, и спряталась в тележке. Мистер Дамсон и мистер Пател расхохотались; они смеялись чуточку смущенно, но все же дружелюбно.

Из-за дома вылетел Кисал и прыгнул в тележку рядом с Тот. Мистер Дамсон, ворча, снова взялся за ручку, попрощался с мистером Пателом и покатил тачку по дороге, мимо домов, к грунтовой тропинке, ведущей к рощице.

Тот чувствовала, как Кисал прижимается к ней плечом. В спину ей врезался ржавый край тачки; нос забивал резкий запах свежесрезанной бирючины.

Впереди показались дубы; туда, на опушку, все отцы семейств свозили срезанные листья и ветки. Вдоль обочины лежали кучки листьев и травы; от них пахло летом. Каждая кучка пахла резко и сильно. Мистер Дамсон остановился.

— Эй, вы, готовы? — спросил он.

Оба кивнули, и он перевернул тачку, вывалив на обочину кучу листьев и двоих хохочущих детей. Он повернулся и зашагал назад, к тупику Стэнли.

Кисал сел и порылся в кармане брюк. Он вытащил оттуда что-то розово-зеленое и положил на ладошку Тот.