Девушка из бара
Шрифт:
— Ты из Чуон? — спросил он мальчика.
— Да.
— Где и как тебя ранили?
— Они напали на нашу машину.
— Могу я знать твое настоящее имя?
— Меня зовут Муй.
— Хорошо. Сиди так, спокойно. Я знаю, что имею дело с настоящим мужчиной, — тихо сказал Кхиет, беря пузырек с порошком.
Он невольно сопоставил свою жизнь и жизнь этого мальчика. Он стрелял по врагу, вынес страшные пытки, дорогой ценой заплатил за свои идеалы. А он сам? Что совершил он, Кхиет? С четырнадцати лет мечтал стать врачом, хотел быть хорошим сыном, честным человеком, добрым соседом. Но мечта эта, словно насмешливая улыбка в зеркале, разлетелась вдребезги; сейчас уже
Шуршит бинт, практикант делает свое дело сноровисто и ловко. Мальчик, наклонясь, пристально, не отрываясь, смотрит на Кхиета, смотрит ему прямо в глаза. Непонятно, то ли он не доверяет ему, то ли просто испугался… Кхиет молча продолжал свое дело. «Смотри, смотри! Я хочу, чтобы ты смотрел на меня, и ты можешь смотреть на меня осуждающе, потому что я еще не достиг того, чего достиг ты».
Кхиет взял оцинкованную чашу и отошел от стола. В этой палате пулевые ранения были не у всех. У одного пациента было отбито легкое, у другого — сломана рука, у третьего — нервное расстройство, четвертого разбил паралич. Больной под номером девяносто шесть все время надрывно стонал. Кхиет уж привык к сумраку палаты — электрические лампочки тускло светились, будто глаза злого волшебника. От ран, казалось, уже не исходил больше удушливый запах, ударивший ему в нос, когда Кхиет впервые вошел сюда. Он врачевал раны людей, с которыми он должен был бы встретиться в другом месте, не здесь, где за каждым его движением постоянно следит холодный пронзительный взгляд, где из-за решетки за ним неотступно и внимательно наблюдают.
Снимая темные очки, Кхиет незаметно наклонился к раненому и тихо шепнул несколько слов.
— Мы все из районов Куангчи, Тхыатхиен, Хюэ, — быстро ответил мальчик, — а вон тот человек из Куангнама, вчера ему делали рентген, но пулю в позвоночнике так и не нашли.
Раненый кивнул в сторону больного номер сорок семь, который внимательно следил за движениями практиканта. Что говорят эти глаза? Что хочет он выразить своим взглядом? Пронзить сердце Кхиета? Кхиету стало не по себе, и он снова наклонился над больным. Тихо скрипнула дверь. В палату вернулся врач. Лязгнув железом, дверь приоткрылась, и в палату вместе с порывом ветра ворвался грохот кованых сапог полицейских. Врач, захватив с собой стетоскоп и пачку формуляров, вышел.
Вечер опустился на кроны старых деревьев, на широкие, продолговатые листья бананов, которые сейчас, после захода солнца, казались матовыми. На столе высились груды пухлых книг, безмолвных и равнодушных. Дневник как бы вопросительно смотрел на Кхиета. Молодой человек отошел от окна и склонился над чистым листом:
«Сегодня я видел нечто ужасное, такого мне еще никогда не доводилось видеть! Каким мужеством, какой святой верой, каким удивительным героизмом обладают эти люди! А те, другие! Холодный, свирепый злобный взгляд!
Откуда берется мужество? И эта самоотверженность? Ведь это не может быть позой, рисовкой».
Кхиет положил ручку и, подперев голову руками, пробежал глазами написанное. К кому обратиться? Куда пойти? У него ведь нет близких людей, кроме матери и Винь Ко. Кхиет взглянул на часы и поднялся. Сейчас семь часов… Наверное, этот Ле Минь Тяу уже дома.
Кхиет накинул пиджак и, взяв мопед, пошел к калитке. Сегодня Нгуен и Хыонг вместе с матерью отправились в деревню Виза. В доме остались только Кхиет и старушка хозяйка.
— Ты уходишь, сынок? — Старушка выглянула из окна.
— Да. Мне надо заглянуть к одному знакомому.
— Ладно. Только возвращайся
— Хорошо! — ответил Кхиет, садясь на мопед. Хозяйка проводила его взглядом и прикрыла дверь.
Он миновал переулок и, спустившись вниз, где в трубу уходил ручей, выехал на улицу. Сейчас Кхиет готов был обратиться к любому, кто способен хоть немного облегчить бремя его тревог и сомнений; они обступили его со всех сторон, зажали в тиски. Он готов был броситься к любому, даже к Ле Минь Тяу. Кхиет думал, что этот тип, который так враждебно относится к революции, вероятно, поможет ему лучше разобраться в том, что он увидел и узнал. Если я переполнен любовью, почему я не могу сказать об этом открыто и прямо? Если же я одержим ненавистью, кто может утверждать, что я должен скрывать это?
В воздухе вечернего Хюэ носились сладкие осенние запахи. Вот из какого-то сада донесся аромат хризантем или еще каких-то цветов. Под кокосовыми пальмами улицы Фам Хонг Тхая его обдало волной теплого воздуха. Мопед мчался к реке Анкыу. Мать, все его родные шли на всевозможные жертвы, чтобы он, Кхиет, мог учиться, закончил институт. А он больше не может сидеть спокойно в уголке и зубрить, он уже больше не в состоянии отгораживаться от жизни. Он видел обезглавленные трупы, тела с отрубленными ногами, руками, вспоротыми животами, он знает, что такое шариковые бомбы, ракетные снаряды, напалм…
Утром двое полицейских у входа в тюремную палату даже и не подумали приветствовать его. Они только искоса взглянули на третьего, молча шагнувшего навстречу врачу и Кхиету. Шестнадцатимиллиметровые прутья в окне палаты казались Кхиету все толще, по мере того как он к ним приближался. Мальчик, раненный из автомата…
Вдруг он резко затормозил, мопед рванулся вперед, потом назад и остановился. Кхиет спрыгнул на землю и развернул мопед. Свет из окон виллы упал ему на лицо. Перед ним была широкая, просторная улица Ли Тхыонг Кьета. Редкие прохожие… тихо и пустынно. Пожалуй, лучше вернуться… Что ему даст этот визит к Ле Минь Тяу? Нельзя быть таким наивным! Он переключил скорость, и мопед поехал медленнее. Ну на что это похоже: утром его назначили практикантом в тюремную больницу, а вечером он отправляется к Ле Минь Тяу?.. Нет, надо вернуться. Кхиет прибавил газу. Ряды деревьев с обеих сторон улицы бросали на землю длинные тени, колеса мопеда дробили и кромсали их.
Не повернуть ли назад? Заехать к Ле Минь Тяу он может в другой раз… Во время последней встречи Ле Минь Тяу сказал Кхиету, чтобы тот зашел к нему через недельку, лучше всего вечером, когда у него больше свободного времени. «Прошло девять дней», — прикинул Кхиет. Нет, надо взять себя в руки, надо быть благоразумным. Ведь Тяу велел зайти через неделю! Не следует пренебрегать его приглашением. Кхиет секунду колебался, а потом решительно повернул на улицу Фан Тю Чиня — по вечерам самую мрачную в Хюэ.
Река Анкыу извивалась, будто черная мерцающая лента, усеянная мириадами огоньков. Слева осталась маленькая буддийская часовня, где курились зажженные ароматные палочки, волшебным светом освещая фигуры каменных стражей и глиняные вазы для курений. Треск мотора нарушал тишину пристани Танланг. Зашумели деревья, тянувшиеся по обе стороны улицы, пахнуло прохладным ветром и дивным ароматом, который можно ощутить только здесь, у пристани Танланг, осенним вечером, когда ветерок гуляет над садами. Но покоя не было. Тревожные думы одолевали Кхиета. Он поправил воротник и стал разглядывать таблички с номерами домов. А, вот он, дом этого типа. Кхиет соскочил с мопеда. От калитки к дому вела дорожка, обсаженная кустами и деревьями.