Девушка с зелеными глазами
Шрифт:
— И ты никогда никому не рассказывала?
— Никому, вплоть до этого дня.
Я встала спиной к огню, чтобы погреть ноги. Теперь я могла смотреть на Женевьеву, как на обычного человека с психологическими проблемами, и не бояться ее ненормального отношения ко мне.
— Я уже достаточно взрослая, чтобы понять: ты не смогла бы спасти мать Женевьевы. Всем понятно, что ты не сделала ничего дурного.
— Всем, кроме Женевьевы, — подчеркнула она.
Зная ее, я понимала, что это правда, но было необходимо заверить маму в обратном.
— Она все поймет.
Мама
— Эта девушка, Женевьева… Я не уверена, что она вполне нормальна.
Мне показалось, что сейчас был не самый удачный момент, чтобы обсуждать, насколько Женевьева была вменяема. Я до сих пор так и не узнала, как ей удалось выследить нас, но она что-то перепутала в своей голове, и теперь мама оказалась в чем-то виноватой. И становилось очевидным, почему она так ненавидела меня — у меня, в отличие от нее, была мама, и возможно, поэтому она угрожала отнять у меня мою жизнь.
Мы сидели в тишине, слушая, как шумит гроза. Мне было приятно, что сейчас мы с мамой изолированы от остального мира, и расстояние между нами исчезло. Я попыталась выпить свой кофе, но он остыл, и сверху него плавала молочная пенка. Мама обдумывала еще что-то, и я ждала, когда она начнет говорить первая.
— А детство Женевьевы? Оно было совсем несчастливым?
Я закатила глаза:
— В принципе, да. Но она была очень проблемным ребенком. Сколько бы людей ни пыталось ей помочь, в итоге она все равно оказывалась в одиночестве.
Эти слова неожиданно возымели ужасный эффект. Мама выглядела потрясенной и, закусив кулак, начала громко всхлипывать, дрожа всем телом.
— Кэти, я должна была вмешаться. Мы обе были молодыми матерями, но у меня были твои бабушка и дедушка, которые могли меня поддержать, у нее же не было никого… Если бы только на несколько минут раньше, я бы успела…
— У тебя было достаточно собственных проблем, — успокоила я.
— Я разрушила две жизни…
Я присела на колени рядом с маминым креслом.
— Мама Женевьевы погибла, потому что не смогла отказаться от наркотиков даже ради собственного ребенка. Она не поняла всей ответственности и заплатила высокую цену.
Мамины губы разошлись в беззвучном «о» от отчаяния, как у напуганного ребенка.
— Я не имею права судить, я сама была ужасной матерью.
— Ты не была ужасной матерью, — ответила я. — Я никогда не чувствовала себя несчастной или отвергнутой.
Мама не приходила в себя, и я злилась, что так бездарно ее успокаиваю.
— Эта ноша теперь всегда со мной! — воскликнула она. — Ты никогда не сможешь скрыться от собственного прошлого, как ни старайся.
— Я собираюсь поговорить с Женевьевой, — заявила я. — Убедить ее, что ты не сделала ничего плохого.
Мама упрямо покачала головой и выпятила нижнюю губу.
— Держись подальше от этой девушки. Она собирается заставить меня поплатиться… и добирается до меня через тебя…
— Больше этого не повторится, — настаивала я. — Она больше не может обидеть меня, потому что я знаю правду.
Мама неожиданно осела в кресле.
—
Больше не было смысла говорить о чем-либо. Мама замкнулась в себе и в своих мыслях удалилась куда-то далеко, в места, куда я никогда не смогу за ней последовать.
Я помогла ей дойти до постели, и она уснула за несколько минут. Я некоторое время разглядывала ее лицо. Мне казалось, что признание облегчит ей душу, но это было заблуждением. Даже во сне ее лоб был все равно сморщен и губы дрожали, будто она вспоминала о чем-то. Но теперь она рассказала мне все, дала волю своему волнению и сможет исцелиться. Между нами больше не существовало секретов.
Я отправила Люку длинное эсэмэс, рассказывая, что произошло и как в итоге разрешилась загадка, и поблагодарила его за помощь. Как ни странно, долгожданное облегчение было пронизано грустью, ведь из нас с Люком вышла отличная команда. И в итоге он оказался прав — загадка не оказалась ни страшной, ни непостижимой, просто еще одна печальная история о женщине, которая не смогла взять верх над обстоятельствами. Мама была свидетельницей, которая поневоле оказалась втянута в ужасное происшествие, и последствия этого были значительными и по сей день. Никто не знал, как Женевьева узнала правду, но это уже было и не очень важно. Единственное, что оставалось, — убедить ее, что мама пыталась ей помочь, чтобы она наконец оставила нас в покое. Итог — вот в чем мы все остро нуждались.
ГЛАВА
ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
Платье было настолько тонким, что казалось, будто еще немного, и оно ускользнет, как песок сквозь пальцы. Потребовались все мое терпение и усидчивость, чтобы сложить разорванные стороны, а цвет ниток вообще невозможно было подобрать, потому что ткань постоянно меняла оттенок в зависимости от освещения. Как только мне казалось, что я выбрала нужную нить, цвет менялся снова. Я решила зашить его с изнанки и сделала что-то вроде «кошачьей колыбели», [6] чтобы слои нитей сами поддерживали друг друга, затем аккуратно соединила порванные части. Если бы ткань была хоть немного светлее, мне бы уже не удалось провернуть подобное, но в конце концов разрыв стало невозможно разглядеть.
6
Старинная детская игра, при которой нить или бечевка, надетая на пальцы играющих, складывается в различные узоры.
Мы договорились собраться у Ханны в семь. Мама захотела взглянуть, что я себе купила, и я в платье красиво проплыла по лестнице вниз, а в конце немного покружилась.
— Ух ты, какое превращение. Ты потрясающе выглядишь.
— У нас будет что-то вроде генеральной примерки перед балом.
У мамы все еще было изможденное, вытянувшееся лицо, но она хотя бы пыталась радоваться за меня.
— Будет здорово. Подожди минутку, я уверена, у меня где-то завалялась пара длинных перчаток.