Девять королев
Шрифт:
Полнолуние наступило вскоре после осеннего равноденствия. В ту ночь Форсквилис в одиночестве покинула город, ведомая посланным ей видением.
Она вышла через южные ворота. Часовые на башнях не остановили женщину: во время мира ворота стояли открытыми, к тому же они сразу узнали в лунном свете точеные черты лица королевы и вскинули копья в молчаливом приветствии.
Ветер гнал по небу клочья разорванных туч, и луна, казалось, летела среди этих бесформенных обрывков, превращая их края в голубой лед. В узком протоке меж городской стеной и утесом ревела вода. Гравий на дороге тихо похрустывал под
Форсквилис остановилась, не дойдя до маяка. Дорога шла через древний некрополь. Надгробия покосились, их затянуло травой, имена и даты смыли дожди столетий. Темнели провалы могил, поднимались мрачные мавзолеи, похожие на крошечные римские храмы, рядом выступали из мрака дольмены и длинные курганы Древнего Народа. Все было разрушено, все поросло лишайниками и безжизненно серело в неверном бледном свете.
Форсквилис бродила, спотыкаясь о могильные камни, пока не нашла надгробие, которое искала: мавзолей с греческими колоннами у входа и стершейся резьбой на фризе.
Королева остановилась и воздела руки к небу. Плащ трепетал у нее за плечами, словно стремясь улететь.
– О Бреннилис, спящая здесь, – воскликнула провидица. – Прости потревожившую твой покой. Тихий голос богов привел меня к тебе в эту ночь. Знаки неясны и пророчества невнятны, но все говорит о том, что Ис стоит на пороге новой эпохи. Старое умирает, Время корчится в муках, рождая Новое, и мы боимся взглянуть в его лицо. Ради Иса, Бреннилис, Иса, спасенного тобой, когда ты еще ходила под солнцем, забытым тобою ныне, – ради Иса я, Форсквилис, принявшая твое бремя, молю дать мне постель среди твоего праха, дабы сон сказал мне, как поступать, чтобы Ис жил и тогда, когда и я навек скроюсь от солнечного света. Бреннилис, прими Сестру!
И она вошла в мавзолей. Если дверь и запиралась прежде, замок давно изъела ржавчина. Бронза рассыпалась под пальцами. Дверь отворилась с протяжным стоном – за ней ждала тьма, скрывшая королеву.
Хлестал дождь. Ни неба, ни моря! Шум воды и серые струи заливали город. Вода струилась по стеклам окон, барабанила по крышам, потоками неслась по улицам. Огню очагов не под силу было прогнать промозглую сырость, сочившуюся сквозь стены и пробиравшую до костей.
В храме, посвященном когда-то Марсу, умирал старый Эвкерий. Он лежал на соломенном тюфяке в своей келье, рядом слабо светилась лампа, но комната была слишком велика, и в ее пространстве собирались вокруг темные тени. Свет касался глаз, падал на переносицу, освещал косматую щетину на подбородке. Под впалыми скулами темнели провалы. Рыба, символ Христа, начерченная углем на стене в изножье, терялась в полумраке. Да и нацарапана она была коряво – священник не обладал талантом художника.
Он перебирал пальцами одеяло. В легких клокотала густая мокрота, на губах вздувались розовые пузыри. Бодилис пришлось нагнуться пониже, чтобы разобрать еле слышные слова.
– Моя королева… – он замолчал, хватая ртом воздух. – Ты мудра… – снова мучительный вздох. – Ты
Она вытерла ему губы и погладила по седым волосам.
– Не знаю, – королева тоже говорила на латыни. – Кому дано знать? Но у нас в Исе говорят, что галликены могут возродиться в образе тюленя, чтобы у берегов Сена ожидать своих любимых. Дать тебе еще воды?
Он покачал головой.
– Нет, спасибо… я словно тону… но мне нельзя… жаловаться, – кашель сотряс хрупкое тело. – Грациллоний… ты видел… многие умирали… тяжелее… – следующий приступ кашля прервал его надолго. – Если я… жалок, скажи… я постараюсь… держаться достойней.
– Нет-нет, – центурион сжал руку священника – очень осторожно, опасаясь сломать хрупкие кости. – Ты мужчина, Эвкерий.
Его вызвала Бодилис, которую дьякон оповестил, что пресвитер лежит без сознания и на груди у него запеклась кровь. Он не знал, долго ли пролежал так Эвкерий. Бодилис омыла старика, сменила на нем одежду и уложила в постель. Он вскоре пришел в сознание и вежливо отклонил предложение прибегнуть к целительному прикосновению Иннилис. Впрочем, в таких безнадежных случаях сила ее редко помогала. Горячий отвар на время вернул ему силы. Курьера в Аудиарну послали, но Грациллоний не верил, что пресвитер доживет до его возвращения и дождется христианского последнего обряда. Измученного старика-дьякона отправили в постель, и Грациллоний с Бодилис остались вдвоем у ложа умирающего.
Эвкерий слабо улыбнулся.
– Ты тоже добр… Мне хотелось бы… снова повидать Неаполис… мне снился голубой залив… дом матери… кривые улочки… сад, где я… с Клавдией… но да будет на все воля Божья.
Конечно, божья, – подумал Грациллоний. – Чья же еще? Миром правит Ахура-Мазда, а над ним – неумолимое Время. Что ж, умирающие часто сами не знают, что говорят.
– Позаботься о моих бедняках, – попросил Эвкерий. – Отправьте Пруденция домой… в Редонию… пусть умрет среди родных… и во Христе.
– Хорошо, хорошо, – обещала Бодилис, стараясь скрыть слезы.
Старик уцепился за ее руку.
– Моя паства… те, кто жаждут Слова… кто теперь утешит их?
Грациллоний вспомнил, как молилась мать. Воспоминание обожгло сердце.
– Я добуду нового пастыря для твоих верующих – как только сумею, – услышал он собственный голос.
Эвкерий приподнял голову от подушки.
– Ты обещаешь?
– Да. Перед лицом Митры. – Что еще мог сказать Грациллоний, на которого обратился глубокий взгляд Бодилис.
– Хорошо, хорошо… и для тебя тоже… и не только для спасения души, сын мой, – выговорил Эвкерий. – Разве мог бы… полностью языческий Ис… надеяться на прочный союз… с Римом.
Он вовсе не бредит! – подумал ошеломленный Грациллоний.
Эвкерий снова откинулся назад.
– Можно мне… помолиться за вас двоих… как я молюсь… за весь Ис?
Бодилис упала на колени у постели и обняла старика. В его голосе вдруг появилась прежняя звучность:
– Отец наш небесный…
Кашель прервал молитву, сотрясая бессильное тело. Изо рта толчками выплескивалась кровь. Бодилис крепко прижимала его к груди.