Девятый император
Шрифт:
– Я ведь грешен, – улыбнулся Радим. – Я как чужестранку ту увидел, так сердцем к ней и прикипел. Показалась она мне девой красоты необыкновенной. Вроде и не было в ней ничего такого, а сердце у меня ею было полно. О жене своей я и не думал тогда. Но потом, в лесу, когда исцелила она меня, я понял, что ангела перед собой вижу. Не может быть у простой женщины такой силы умирающих исцелять. Потому с тех пор я только о ней и думаю, хотя знаю – грех великий к ангелу Божьему такую любовь иметь! Но с той поры ни о ком, окромя нее, думать не могу. Даже о жене своей.
– Ты послушай меня, Радим Резанович: я хоть годами ненамного тебя старше,
– Исполать! За здоровье!
– Подумать? – Радим чувствовал, что пьянеет, торопился объясниться. – Подумать подумаю. Хотя, я ведь обет дал…
– Приедем в Новгород, владыка архиепископ разрешит тебя от обета… За здоровье!
– Если бы ты ее видел, Збыслав, – сказал Радим и, горько вздохнув, повторил: – Если бы ты ее видел!
– Он был в тебя влюблен, – сказала Липка. – Я по глазам его прочла. Он в тебя по уши влюбился, за тобой побежал бы, коли позвала.
– Опять ты о нем! – Руменика закатила глаза в картинном ужасе. – Мне одного воздыхателя хватает, а ты опять о Радиме.
– Ратислава-то? – Липка фыркнула, подавив смешок. – У тебя дар мужиков в себя влюблять. Какой не увидит, так сразу и идет за тобой, как привязанный.
– Пока лучшего ты себе отхватила, – Руменика показала глазами на Хейдина, который ехал в полусотне локтей впереди них. – Вот его бы я окрутила. А Ратислава тебе оставлю, хочешь?
– Ты что? – В глазах Липки появился настоящий испуг. – Хейдин мой! И не вздумай, подруженька!
– Не бойся, – Руменика ласково улыбнулась. – Я, может, и стерва, но не до такой степени. Я вижу, как ты его любишь. И вижу, как он любит тебя. Для него, кроме тебя, никого не существует. Он и на меня смотрит так, будто я всего лишь твое отражение в зеркале.
– Ты взаправду так думаешь?
– Конечно. Хейдин от тебя никуда не денется. Он из тех мужчин, которые всю жизнь верны одной-единственной женщине. Хотела бы я встретить такого! – Руменика вздохнула. – Мой Неллен был таким.
– У тебя был муж?
– Любовник. Убили его.
– Бедная! Ты такая молодая, а уже столько страдала.
– Опять ветер поднялся, – Руменика поспешила сменить тему разговора; ей почему-то стало грустно оттого, что Липка ее жалеет. – Третий день едем к вордланам в гости! Скорее бы уже добраться до этого затраханного Круга!
Это была идея Заряты – ехать на север. Именно там, сказал им дракон, находится место, которое им нужно – вход в Круг. Однако Зарята опять чего-то недоговаривал, и его скрытность начала раздражать всех.
– А я? – спросил его Хейдин. – Я оказался, выйдя из Круга, возле самой деревни. Зачем ехать куда-то на север, если вход в Круг рядом?
– Надо! – без колебаний заявил дракон. – Поскольку вы ничего не соображаете в магии, доверьтесь мне. Я знаю, что надо делать. Так что слушайте меня и делайте то, что я говорю.
За
– Так вы не потеряетесь, – так объяснил он это остальным.
Из Чудова Бора отряд выехал со всем необходимым для долгого путешествия. На месте сражения с монголами Ратислав и Хейдин нашли немало нужного снаряжения. К великой радости Руменики, одежда которой совсем изорвалась и заносилась за две недели, мужчины отыскали на поле боя неповрежденный огнем сундук с награбленной монголами одеждой. Сундук, видимо, принадлежал какому-то купцу, одежда была простая, без излишеств, но удобная и хорошего качества. Руменика смогла одеться хоть и по-мужски, зато во все новое и чистое, только сапоги оставила – среди рухляди не нашлось сапог нужного размера. Липка тоже оделась по-мужски; в аккуратном дубленом полушубке, заячьем треухе и валенках она напоминала крестьянского подростка, свежего и миловидного. Была еще одна неоценимая находка – монгольская юрта, ночевка в которой оказалась ничем не хуже ночевки в истопе. Благодарные чудовоборцы снабдили отряд провизией на две недели и даже, по решению старосты Куропляса, отдали Хейдину двух коней со сбруей – это были кони разбойников, убитых Хейдином. Староста не стал жадничать: вокруг Чудова Бора бродило немало монгольских коней, потерявших своих всадников. Провожали Хейдина и его спутников всем селом, хотя Додоль и Куропляс пытались отговорить Ратислава ехать с Хейдином на север.
– Его дело воинское, а твое крестьянское, – говорил староста юноше. – Оставался бы дома, на земле, где батька твой похоронен. Родная земля – она сердцу дорога!
Но Ратислав и слышать ничего не хотел. Утром, в день отъезда, он запер дверь избушки, в которой прожил столько лет, поклонился дому, потом пошел на погост, где побывал на могиле отца. Постоял он и у могилы Агея, в которую воткнул три стрелы. Хейдин и девушки уже ждали его на околице, готовые к походу.
Зарята не показался в Чудовом Бору ни разу – сельчане оттого охотно поверили Ратиславу, когда он рассказал им про ангела и огонь небесный, поразивший монголов. Чудовоборцы видели зеленые молнии, бьющие из облаков, вспышки огня, какую-то тень в небе и множество монгольских трупов на тракте и по бокам от него, сожженных огнем – тем быстрее они поверили в ангела, поразившего вражескую рать. Дракон объявился позже, когда отряд уже отъехал от Чудова Бора довольно далеко. Потом он навещал стоянку путников после заката.
– Что это за Круг? – спросила Липка, нарушив мысли Руменики. – Какое-то место? Особенное, да?
– Из-за Круга пришел в твой мир Хейдин. Я и Акун тоже пришли из-за Круга. И Зарята. Понимаешь?
– Ой, боязно мне что-то! – зашептала Липка. – Зарята-то обгорел, когда через этот самый круг проходил. И баба, что с ним была, погибла. Как бы и нам того… не обжечься.
– Хейдин тебя любую будет любить, – сказала Руменика.
– Женщине без красоты никак! Она для своего мужа лучшей должна быть.