Дикое поле

Посняков Андрей

— Батюшка наш еретиками таких людей звал, — хмыкнул Прохор. — Заблудшая душа — хуже язычника.

— Подожди, я вот расскажу, как ты госпожу честишь!

Похоже, говоря так, рыжий коллаборационист ничуть не шутил, и Ратников решил быстренько перевести разговор в несколько иное русло. Наклонился, зачерпнул, как показали, шерсть…

— Слышь, Кузьма, пока не ушел, дозволь еще кое-что спросить…

— Дозволяю, — старшой важно махнул рукой. — Спрашивай. А вы робьте, робьте, не стойте.

— Вот госпожа наша… девушка, сразу видно,

гордая… Сколько ей лет, интересно, не знаешь?

— Чего ж не знаю? Семнадцать.

— Хм… я почему-то так и подумал. А что, у татар все девки такие вольные? Сама себе на коне скачет, в штанах, что хочет, то и воротит?

— Татарские девки… мунгалы, найманы, меркитки — они, конечно, вольные, это так, — Кузьма поощрительно улыбнулся, видать, нашел-таки себе собеседника. — У нас бы иную и за меньшее плетью промеж плечей приладили. А Ак-ханум к тому ж и вдовица! А уж вдовицы у татар в почете — как и князь какой, сама себе полновластная хозяйка и людям своим.

— А-а-а, так она вдова! И давно?

— Да года три уже, мужа ее, Хубиду-князя, где-то в полночных странах убили. Лыцарь какой-то проткнул копьем. Меж нами говоря, госпожа тому ничуть не печалится — дурной был князь, старый, и бил ее часто, а детей Бог не дал. Не, одного, говорят, дал, да через год и прибрал — лихоманка. Ладно, заболтался тут с вами, пойду… Ого! Чего это у тебя за обувка? Сымай!

Старшой плотоядно смотрел на Мишины кроссовки, и Ратников решил с ним не ссориться. Послушно развязал шнурки, протянул обувь:

— Носи на здоровье, пользуйся.

— Добрый ты человек, паря! Покладистый… всем бы так.

— Думаю, вечером еще с тобой поговорим, — улыбнулся Миша. — Интересно мне, как тут люди живут?

— Поговорим, — уходя, обнадежил Кузьма.

Кроссовки он почему-то не одел, а сунул под мышку, да так и зашагал к юрте.

Работа оказалась вроде бы не такой и тяжелой, однако нудной. Правда, Ратников балагурил и тут — все высказывал какие-то прибаутки, шуточки — даже чернявые Азат с Аратом и те смеялись, щерились.

Так вот, до темноты, время и пролетело, а потом, с факелом в руке, явился, как обещал, Кузьма и, придирчиво оглядев работу, хмыкнул:

— Ну, однако, ладноть. Пущай хоть так. На! Забирай свою обувку!

Он брезгливо протянул Ратникову кроссовки.

— Никому не глянулась — жестковата больно, да и воняет премерзко.

— Чего это премерзко-то?

Михаил поспешно спрятал радость: все ж ходить босиком без привычки — не самое веселое дело.

И еще подумалось: вот чем Тема отличается от всех других — местных — отроков! По внешности — да, ничем, вон, тот же Кузьма так и сказал — все доходяги да сивые. Ничем, кроме одежды! И обуви. В чем Артем был? В шортах, майке, кроссовках, в носках даже. Ежели здешними глазами смотреть — очень даже смешная одежонка… запоминающаяся!

— Эй, Мисаил! Чего расселся? Давай, поспешай, не то похлебки не достанется.

Похлебка оказалась вкусной —

с травами, на мясном бульоне, с мучицей. Несколько жидковата, правда. Миша несколько раз уже ловил себя на мысли, что пытался искать в котле картошку или макароны.

А потом как-то вот вырубился и вдруг уснул… с устатку, что ли?

Никто его не будил, не бил, не тащил куда-нибудь в яму — или где тут обычно ночевали пленники? Ничего подобного.

А проснулся Михаил, как и все, утром, с первыми лучами солнца. Потянулся, прислушался — позади кто-то что-то смачно жевал. Ратников обернулся — собака! Здоровенный такой пес, бурый, с подпалинами, клыкастый, но, кажется, не злой — грыз себе кость да добродушно косил по сторонам желтым глазом.

— Камсикар, Камсикар! — подойдя, погладил псину мальчишка-слуга. Как его — Джама, что ли?

— Тебя Джама зовут?

— Джама.

— Песни любишь петь?

— Нет. Больше слушать.

Ратников вздохнул:

— И я — больше слушать. Вот такие мы с тобой музыканты. Хорошо по-русски говоришь.

— Я же кыпчак! У нас все говорят. Да и бабушка у меня была — русская, из Переяславля.

— Хм, надо же, — покачав головой, Михаил повнимательнее взглянул на парнишку.

Темно-русый, вполне европейское лицо, но вот глаза — темные, узкие, степные.

— Красивый у тебя амулет, Джама! Откуда такой?

— У полоняника добыл. — Парень ничуть не удивился вопросу.

— А что за полоняник?

— Такой, как и я… Но — смешной. И ни к какой работе непригодный. А ест… ну, так мало! Уж кормил его, кормил…

— Ты сказал — смешной. Как это?

— Одет смешно. На ногах — чуни, вроде как вот и у тебя. А порты — до колен обрезаны! Вот умора!

Точно! Артем!

— А… скажи-ка, Джама, этот отрок, он где сейчас?

— Да не знаю, — подросток отмахнулся и, что-то ласково приговаривая по-своему, почесал собачинищу за ушами. — Может, с утра сурожцам продали… Может, в Сарай отправили. Думаю — что сурожцам.

— Почему?

— А на что он в Сарае? Говорю ж — бесполезный.

Да-а… — Миша покачал головой — «скрипач не нужен».

— Эй, как спалось, Мисаиле? — окликнул Прохор. — Мы уж тебя не стали будить.

— Сами-то где спали?

— На сене, во-он под той кибиткой. Всю-то ночь волки где-то рядом провыли.

— Волки? Вот уж не слышал. И собака не лаяла.

— А Камсикар и не лает, — поднимаясь, с ухмылкой заметил Джама. — Он сразу рвет. В клочья! Такой уж это пес.

Псинище, видимо чувствуя, что говорят про него, недобро покосился на Мишу и зарычал.

В этот день снова работали на войлоке, потом ездили к морю, за плавником — навозили к становище выкинутые на отлив бревна, потом рыли какие-то ямы, в общем, за день порядком умаялись, зато повидались с Анфиской — старуха Казы-Айрак отвлеклась на зов молодой хозяйки, вот девчонка и улучила момент, к своим прибежала.