Дни прощаний

Зентнер Джефф

«She’ll be here all week, folks. Don’t forget to tip your waiter».

Джесмин прибавляет звук на своей магнитоле.

– Это одна из моих любимых песен.

– Что за песня?

– «Avalanche» Леонарда Коэна.

– Никогда не слышал о таком.

На ее лице появляется искреннее недоверие.

– Ну-у-у-у, чувак, мы должны это исправить. Ты писатель. А он – лучший поэт.

– Я ничего не смыслю в музыке. Я слушаю все, что мне предлагают другие люди, в том числе и Эли с Джорджией.

–

Хорошо, значит, теперь ты станешь слушать музыку, которую выберу для тебя я.

– Договорились. Что самое смешное – мой отец раньше писал песни. Именно поэтому он приехал в Америку и оказался в Нэшвилле. В девяностых одна его песня даже попала в хит-парад.

– Ты серьезно?

– Да.

– Расскажи.

– Песня называлась «Когда мое сердце разбито». Он написал ее в соавторстве с Боуи Ли Дэниэлсом, который потом исполнил эту песню.

Она ударяет по рулю ладонями. Я замечаю, что сегодня ее ногти покрашены в цвета академии – на безымянных пальцах желтым, а на всех остальных синим лаком.

– Я же миллион раз слышала эту песню. Я танцевала под нее в начальной школе на уроках физкультуры.

– Прости.

– Нет, она классная. Ты сказал, он раньше писал песни?

– Теперь он преподает английский язык в Бельмонте.

– Я хочу с ним познакомиться.

– Когда-нибудь познакомишься.

Мы въезжаем на школьную парковку, и мое сердце начинает биться сильнее. За разговором я забыл обо всем. Джесмин паркуется на свободном месте, глушит мотор и некоторое время сидит молча.

– Послушай. Раз уж мы заговорили о музыке. Ты слышал о Диэрли? – В ее голосе сквозит легкая неуверенность.

– Да. Но я мало его слушал. Джорджия большая его поклонница.

– Нас ждет серьезная работа, – бормочет она, покачивая головой. – Кстати, у меня есть два билета на его шоу в Рэймане, в октябре. – Она молчит, словно сомневаясь. – Я собиралась идти с Эли. Хочешь пойти?

В глубине души я громко ликую. Да, да, конечно. Но в то же время мой разум сухо говорит: Кхм. Теперь ты и в самом деле посягаешь на то, что принадлежало Эли. Это всего лишь билет на концерт, которым он уже не сможет воспользоваться, и он наверняка хотел бы, чтобы билет достался другу, но все-таки ты берешь то, что принадлежало Эли, и собираешься неплохо провести время с его девушкой, в то время как его пепел покоится в урне.

– Да, – отвечаю я, ощутив укол проснувшейся совести, но отмахиваясь от нее. – С удовольствием.

* * *

Мы стоим на парковке напротив входа в академию, собираясь с духом, чтобы войти в современное квадратное здание из стекла и стали, стены которого отделаны состаренными деревянными панелями. У нас остается примерно десять минут до начала первого учебного дня в выпускном классе.

– Пошли! – восклицает Блейк. – Нам надо появиться эффектно. Народ ждет.

– От тебя, – откликаюсь я.

– Я не собираюсь войти в школу в первый день учебного года и тут же пернуть или выкинуть что-нибудь в этом духе.

–

Да уж, и я не собираюсь выставить себя полным кретином перед Оливией, – присоединяется Эли.

– У тебя нет шансов, – отвечаю я.

Эли сгребает меня в охапку и принимается ерошить мои волосы.

– Чувак, перестань, ты портишь мою прическу. Придурок. – Я отталкиваю его и отскакиваю в сторону.

Блейк встает между нами, растопырив руки.

– Ладно, когда вы прекратите лапать друг друга, я хотел бы обговорить наш план.

Я приглаживаю волосы.

– Слушаем тебя.

– В общем, мы войдем внутрь… и станем двигаться в замедленном ритме.

– Чувак, это отстой, – отвергает идею Марс.

Блейк поднимает ладонь, прося выслушать его до конца.

– Нет, послушайте. А затем я приступлю к своему плану. Но только вы не можете смеяться и разговаривать. Вы просто должны идти. Окей?

Мы стонем, закатив глаза.

– Ладно, окей, – отвечаем мы с таким видом, словно нас принудили, хотя на самом деле сгораем от любопытства узнать, что же приготовил Блейк. Я-то точно.

Мы дожидаемся момента, когда перед входом не остается людей, и направляемся внутрь. Блейк идет впереди, мы следом за ним. Конечно, нелегко двигаться в замедленном ритме, но у нас получается. Проходим через стеклянные двери. Студенты, толпящиеся в холле, болтая между собой, умолкают и смотрят на нас. В академии люди с интересом пялятся на Блейка Ллойда, потому что у него всегда припасен какой-то фокус.

Глядя в спину Блейку, я замечаю, что его штаны начинают опасно провисать, затем медленно сползают с его задницы, а потом падают до колен. Теперь ему трудно идти. Мы стараемся играть по правилам и по-прежнему двигаемся следом в замедленном ритме. Марс медленно поднимает руку, закрывая лицо. И вот штаны Блейка уже у лодыжек. На нем белые облегающие трусы.

Внезапно он перестает двигаться в замедленном ритме и скачет вперед пару шагов, затем спотыкается и, взмахнув руками, грохается на пол. Падая, он швыряет перед собой свой рюкзак. Тот оказывается не застегнутым, и около двадцати номеров журнала «Стильная кошечка» веером разлетаются по полу.

Мы уже вышли из образа и вместе с остальными наблюдаем, как Блейк суетливо ползает по полу, словно краб на льду, кряхтя, сопя и пытаясь встать. Мы стонем от смеха. Ему почти удается подняться, но в какой-то момент его ладонь касается обложки журнала, Блейк поскальзывается и снова растягивается на полу. Побагровев, он встает на четвереньки и принимается собирать журналы, его трусы сверкают ослепительной белизной.

Наконец он поднимается с пола, штаны его по-прежнему болтаются вокруг лодыжек. Блейк обращается к гогочущей толпе, среди которой затесалась и Адейр со своими друзьями.

– Привет! С первым днем всех!

Повисает напряженная пауза, когда все вокруг, едва сдерживая смех, ждут, что еще скажет или сделает Блейк. И, конечно, тут же следует: пшшшшшшшшш. Он выдает мощный пук, громкий и звонкий, с сочными нотами в самом конце. У всех просто крышу сносит от восторга. Раздаются громкие аплодисменты.