Дни прощаний
Шрифт:
– Мам, еще он попросил окружного прокурора прекратить дело, – говорю я. Теперь я его защищаю?
– Как я уже говорил, я бы предпочел, чтобы это особо не распространялось. – В его тоне след старого судьи Эдвардса.
– Простите.
Он кивает, и новый, более мягкий судья Эдвардс возвращается на его лицо.
– Если это правда, то спасибо вам, – мягко говорит моя мама.
Он кивает.
– Я знаю, что вы, сэр, судья, но если это какой-то… – Голос отца прерывается. Уважительный, почтительный, но
– Трюк? Уловка? Это не так. – Тон прежнего судьи Эдвардса возвращается. – Для меня это бы очень многое значило. Как вы, наверное, догадались, последние несколько месяцев у меня выдались тяжелые.
Моя мама смотрит на него с неожиданной симпатией. Я всем своим видом словно говорю ей: «Это возможность, которую я должен использовать». «Если ты так хочешь, дорогой», – безмолвно отвечает она.
– Тебе выбирать, Карвер, – говорит мой отец. – Ты не обязан идти.
– Я хочу рассказать ему о Марсе, – объясняю я. – Я знаю о нем то, чего судья Эдвардс не знает.
Родители обмениваются настороженными взглядами, но продолжают молчать.
– Это важно, – продолжаю я. – Что если бы кто-то хотел рассказать вам обо мне?
Они отступают и обмениваются рукопожатиями с судьей Эдвардсом.
Мы вдвоем уходим и сидим некоторое время в его машине. Адреналин, который я получил, когда увидел его подходящим к нашей двери, мало-помалу испаряется.
– Возможно, тебя обрадует то, что все мои идеи на сегодня исчерпаны. Так что я открыт для твоих предложений, – резюмирует судья Эдвардс.
Он выглядит так, будто не отказался бы от чего-нибудь сладкого и питательного. Во всяком случае я бы точно не отказался.
– Вам нравятся молочные коктейли, ваша честь?
– Давай обойдемся без «ваша честь» на сегодня. И да, нравятся.
– Арахисовое масло и банан? А что не так с шоколадом и ванилью?
– Вместо него можно было бы заказать острый тыквенный, – говорю я.
Судья Эдвардс фыркает.
– Еще хуже.
– Ореховое масло и банан – этот коктейль был у Марса любимым. Вам тоже может понравиться.
– Все им надо усложнять, – ворчит судья Эдвардс и делает глоток. – Неплохо. – Он делает еще один, поднимая стакан так, будто хочет произнести тост. – Ладно. Лучше чем неплохо. Я понимаю, чем это понравилось Марсу. – Каждый раз, называя сына так, он запинается.
Я вглядываюсь в парк от стола для пикников, за которым мы сидим, но не вижу ни одной белки. Я объясняю правила беличье родео судье Эдвардсу.
Он усмехается и качает головой.
– Боже мой. Прадед Марса маршировал вместе с Мартином Лютером Кингом-младшим, чтобы его правнук мог безнаказанно бегать за белками по Сентенниал-парку. Если это не прогресс…
Я впервые улыбаюсь за сегодняшний день.
– Он думал, что именно это вы и скажете.
Проблеск улыбки быстро пропадает с лица судьи Эдвардса. Он делает еще один глоток и мгновение им наслаждается, глядя во тьму.
– Я уверен, Марс считал, что я к нему строг.
– Считал.
– Я и был к нему строг. Это правда. Но пойми, у молодых чернокожих мужчин в этой стране нет права на ошибку. Я должен был его этому научить. Я должен был его научить тому, что он может быть сыном судьи, но если поведет себя так же, как молодые белые мужчины – так же, как
Мне одновременно очень хочется и очень не хочется узнать, что он имеет в виду.
– Я скажу тебе, почему. – Он начинает говорить еще до того, как я могу ответить. – Я не хотел предавать сына суду о его собственной смерти. Именно это бы и произошло.
– Я бы не стал… – Мой голос ослаб.
– Ты бы не стал что? Пытаться переложить вину на него? Чтобы спасти себя от последствий?
– Нет.
– Это ты сейчас так говоришь. Но у благородства есть занятное свойство испаряться, когда поднимается мерзкая голова ответственности. К тому же это не от тебя бы зависело. Не совсем от тебя. Все решал бы Кранц. А я очень хорошо знаю Джимми Кранца. Нет, я поступил так, чтобы защитить своего сына. Сделал это для него, а не для тебя.
Я начинаю сдуваться изнутри. Возможно, это была плохая идея.
Судья Эдвардс мешает соломинкой свой коктейль. Что-то в этом жесте меня расслабляет.
– В любом случае мы здесь не из-за этого. Дело в том, что я никогда не позволял себе забыть, что должен быть жестким с Марсом – иначе мир может оказаться еще жестче. Я вижу это в суде каждый день.
Волна адреналина достигает пика и начинает спадать. Я чувствую себя достаточно смелым, чтобы продолжать двигаться на потенциально опасную территорию. Я примеряю роль доктора Мендеса для бедняков.
– Вы поэтому хотели, чтобы я выбросил его картины? Чтобы забыть?
Он беспокойно двигается и смотрит на ноги.
– Я никогда не понимал картин. Это был не мой выбор – отправить его в школу искусств. Но когда мы с его матерью развелись, я получил опеку, а она – право выбора школы, в которую он пойдет. Я думал, он пошел в школу искусств назло мне.
– Это не так. Он любил рисовать.
– Теперь я это вижу.
– Поэтому мы здесь.
– Да.
– Он когда-нибудь показывал вам свои работы при жизни?
– Никогда.
Мы делаем по глотку наших коктейлей.
– Я уверен, что отреагировал бы плохо. – Говорит судья Эдвардс. – А он, как мне кажется, хотел мне угодить.
– Чувак, пошли, – уговариваю я. – Вдвоем веселее.
– Бро, – отвечает Марс, – я же тебе говорил. Сегодня я рисую. Мне надо работать.
– Пойдем.
– Нет.
– Чувак.
– Чувак… Ты думаешь, я смогу чего-то добиться, если не буду работать до изнеможения? Думаешь, я единственный человек, который хочет писать и иллюстрировать комиксы? А кроме того, чернокожим надо для всего работать вдвое больше.