Дни прощаний
Шрифт:
Я сижу на кровати не в состоянии заснуть, несмотря на изнеможение к концу этого бесконечно длинного дня.
В моем внутреннем спокойствии есть нечто слишком тихое. Похоже на то, когда птицы не поют зимней ночью и холодный воздух хоронит все звуки.
Нужно попытаться исправить кое-что еще.
Я смотрю на свое отражение на черном экране безжизненного телефона. Если ты пережил этот день, значит, можешь пережить что угодно. Да и что тебе терять?
Я
Прости. Пляж в ноябре.
Я жду минуту. Ответа нет. С чего ему быть? Я иду в ванную, чищу зубы, переодеваюсь в шорты для сна. Потом выключаю свет.
Сквозь закрытые веки пробивается бледное белое сияние, освещающее мою комнату. Я поднимаюсь и вижу, как вибрирует телефон, подпрыгивая на письменном столе.
Сердце колотится так, будто в кровь вброшены последние резервы адреналина. Экран телефона гаснет. Сначала я решаю его даже не проверять. Если ответ такой, какого я ожидаю, то мне не уснуть до утра, потому что душевная боль прогонит сон. Так уже было в первый месяц после аварии.
Но я снова поднимаю телефон.
Приди и скажи мне это в лицо.
Сейчас?
Если скорость ответа на сообщение измеряется достоинством, то сейчас мое достоинство на уровне нуля.
Сейчас.
Я одеваюсь так быстро, будто пытаюсь сбежать от пожара.
Я сижу за углом дома Джесмин и смотрю, как капли дождя барабанят по ветровому стеклу и стекают ручейками, заставляя свет уличных фонарей вспыхивать оранжевым, как будто смотришь на них сквозь слезы.
Я замечаю ее, бегущую в шлепанцах на босу ногу, с курткой, накинутой на голову. Открываю пассажирскую дверь, и она запрыгивает внутрь. Салон наполняется ароматом жимолости, который обжигает меня грустью. Джесмин одета для сна, в майку и леггинсы, волосы небрежно собраны в хвост.
Мы молчим. Я завожу машину и направляю струю теплого воздуха из обогревателя на Джесмин, но не включаю фар и не еду. Она смотрит перед собой и растирает руки.
– Итак… – Наверняка заметно, что я старательно тяну время, пока не придумаю, что сказать получше.
– Итак? – Она дрожит.
– Я толком не знаю, что нужно делать. – Мне кажется, что она молчит очень долго.
– Я рада, что ты не отправишься в тюрьму.
– Я тоже. – Я крепко сжимаю руль. – Слушай. Прости меня. Я был неправ. В том, что сделал. В том, что сказал. В том, как вел себя.
Она глубоко вдыхает и выдыхает.
– Карвер, я хочу, чтобы ты сказал мне прямо сейчас. Если мы снова станем друзьями, между нами будут странности?
– Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду, будешь ли ты
– Нет. – И я лгу, потому что это выше моих сил. Но я чувствую себя достаточно сильным, чтобы скрыть то, что происходит в моей душе. И для нее никакой разницы не будет. Я предпочитаю переживать такую боль, скрывая это от нее, а не боль от ее отсутствия.
Она протягивает руку к обогревателю и направляет средний воздушный клапан на себя.
– Я все еще пытаюсь разобраться в своих чувствах.
– Я знаю.
– И я не уверена, что когда-либо буду испытывать к тебе то же, что ты ко мне. Если ты не сможешь жить, зная это, лучше скажи мне сразу.
Я слушаю ее, и у меня такое ощущение, будто мое сердце проталкивают через одну из этих формочек из «Play-Doh», но я все равно киваю и говорю:
– Все нормально.
Потому что так и есть. Лучше так, чем без Джесмин.
– Никаких странностей.
Я киваю.
– Никакой драмы.
Я снова киваю. Проходит несколько секунд.
– Эли был очень классным, – говорю я тихо.
– Да. Был, – шепчет она. Она тянется ко мне, и мы неловко обнимаемся.
– Это отстой, – говорит она. – Выходи.
Мы стоим у капота машины и бесконечно долго обнимаемся под проливным дождем. Теперь от нее пахнет влажной росистой жимолость. Зелень снова пробивается и зеленеет.
Мы разрываем объятия и садимся в машину. Я выкручиваю печку на полную мощность, и мы растираем и согреваем руки перед вентиляторами. Она поднимает босую ногу к вентилятору на своей стороне. Нам весело и легко. Потихоньку согреваясь, мы успокаиваемся.
– Когда мы не разговаривали и не гуляли, я чувствовал себя, как Пляж в Ноябре, – говорю я.
– А я как Разорванная Песня.
Я вопросительно поднимаю голову.
– Когда мы не разговаривали, я выходила на пробежки по Харпет Ривер Гринуэй, потому что они всегда помогали мне избавиться от всех переживаний. В один из вечеров после особенно плохой практики я пошла на пробежку и увидела маленькие клочки бумаги, разбросанные по тропе. Я подняла один, и на нем, как мне показалось, были стихи. Я стала поднимать клочки и собирать вместе, как пазл. Это оказалась песня, которую кто-то разорвал.
– Черт, прямо мусор по-нэшвилльски.
– Вот-вот. Думая о том, что эта песня, в которую кто-то вложил свое сердце, разорвана и забыта на земле, я очень расстроилась. Так что Разорванная Песня.
– Я, возможно, это украду.
– Вперед.
– Так песня была хорошая?
Джесмин начинает смеяться так сильно, что не может говорить, а по ее лицу катятся слезы.
– Нет, – говорит она.
Я смеюсь вместе с ней.
Когда мы перестаем смеяться, она снова мрачнеет и говорит: