Дочь генерала
Шрифт:
Странный
Старушка Харина захватила Наташу в плен. Так она сама объявила. Наташа помогала няне по хозяйству и выслушивала старушку, которая никак не могла наговориться «напоследок». Сергей что-то где-то прибил, выправил и направился в храм.
Только прикрыл за собой калитку, как за спиной раздался душераздирающий крик. Он галопом вернулся во двор и остолбенел. Перед высоким малиновым кустом стояла Наташа по стойке «смирно» и, крепко зажмурившись, самозабвенно вопила. На нее снизу вверх удивленно смотрел соседский козел, присев на тощий зад, открыв рот и высунув на бок язык. Но, как она вопила! Сергей со старухой, козел с петухом, куры и жаворонки — застыли в восторге от
Наташу успокоили, погладили по головке, напоили водичкой; животные с птичками вернулись к своим делам. А Сергей шагал в сторону церкви и восхищенно повторял: «Но как она вопила! Как вопила!!! Это уже второй раз. Фильм ужасов: „Крик-2“».
На скамейке у церкви под роскошной плакучей ивой сидел человек с посохом и глядел вдаль. От него исходили незримые волны покоя, того самого, который от опытной мудрости. Откуда он взялся? Куда идет? Сергей присел рядом и, не зная что сказать, молчал.
— Иногда сказать нужно так много, что лучше помолчать, — произнес неожиданно незнакомец глуховатым голосом. — Не правда ли, брат?
— Мне в самом деле хочется тебя расспросить, — признался Сергей.
— Вижу, — прошептал тот, не отрывая глаз от горизонта. — Странствую я.
— Давно?
— По меркам вечности — секунды. По человеческим — вечность.
— Не понимаю.
— Значит и не надо. Незнание — сила! Павлу Фивейскому стоило узнать только первую строчку из Псалтири и ушел он в пустыню, и стал выше самого Антония Великого. А иной все энциклопедии в голову себе утрамбует, ну все знает… А спроси его, что с ним будет, когда ангел смерти через минуту возьмет его душу, и услышишь какую-нибудь галиматью про астралы, буддийскую нирвану и воландовский покой. Сколько я этого наслушался!.. Знаешь, человеческий разум без просвещения Духом святым настолько элементарен и предсказуем, что вряд ли он может обмануть даже первоклассника воскресной школы. Откроет такой умник рот, а ты уже заранее знаешь, что он скажет. И что за его словами стоит. Или кто…
— Говоришь, «незнание — сила»? Это звучит парадоксально.
— Так христианство и есть величайший парадокс человечества. У нас все наоборот. Все противоположно мирскому. Вместо смеха — плач, вместо богатства и процветания — ничтожество, от славы бежим, от похвалы отшатываемся. Вместо осознания успешно прожитой жизни — «где сатана, там и я буду» Пимена Великого.
— Скажи, странник, ты об этом размышляешь в пути?
— Нет, Сергей, я вообще не размышляю. Молюсь и созерцаю. Когда хорошо, плачу; когда плохо, славлю Господа… — внезапно замолчал, будто что-то недоговаривая.
— Что? Что еще? — спросил Сергей.
— Так… тени прошлого… знаешь, брат, иной поступок за пару секунд совершишь, а каяться приходится столько, что тебе, христианину от рождения, и представить невозможно. Может быть потому, что именно с тобой этого не случалось.
— Ты откуда-то знаешь мое имя. Может, свое откроешь?
— Иосиф.
— Мне кажется, тебе, Иосиф, пришлось много пройти. Где ты успел побывать?
— Везде, — вздохнул тот. — И не раз. Так вот и хожу, год за годом… только от себя никуда не уйду: «грех мой предо мной есть выну». Крест — это такая ноша!..
Иосиф вынул из-за пазухи темный крест из цельного куска дерева, приложился к нему и приблизил к лицу соседа. Касаясь губами гладкой поверхности плотного дерева, Сергей вдохнул тонкий аромат, который через ноздри сразу проник в грудь и разлился там приятным теплом.
— Это часть того креста… Самого главного. Чего только с ним не происходило. Я его в огонь бросал, в воду. Крали его у меня. Продавал… А он всякий раз ко мне возвращался. И жег мне сердце, и лечил его. Видимо, и на Страшном суде мне с ним в руках стоять.
— А как он тебе достался?
— Обычно:
— Значит, это чудотворный крест? А то ведь есть такие, нерукотворные.
— Да нет, этот — рукотворный. Но чудотворный, конечно. За ним тянется целый шлейф чудес.
— Ну, расскажи, расскажи, Иосиф, как там в других странах? Есть ли вера?
— Конечно есть. Иной раз в мрачном месте такой луч света в человеке блеснет, что диву даешься. Только знаешь, долгая жизнь научила меня больше на свою веру смотреть, которая в собственном сердце. Там ведь в маленьком казалось бы объеме живет целая вселенная. И я не думаю, что у младенца эта вселенная меньше, чем у самого великого святого. Просто святой ее терял, потом вновь обретал, поэтому и ценит это незаслуженное богатство больше.
— Ой, Иосиф, что-то ты загадками говоришь, — протянул Сергей, — мне тебя трудно понять.
— Да не переживай ты, брат. Иди по своему пути с верой и молитвой и, поверь, мы с тобой встретимся в одном пункте — конечном — под названием «Прощение». И ты меня прости.
Странник встал и быстро зашагал вдаль, оставляя за собой облако легкой золотистой пыли. Сергей, проводив его взглядом, опустил глаза и просидел так до самой темноты. Всю ночь он провел за столом, покрывая тетрадь плотным текстом, почти без помарок. Прилег на постель, часа на три провалился в глубокий сон. Проснувшись, улыбнулся, умылся и на одном дыхании прочел молитвенное правило. На цыпочках вышел из спальни. На кухне Харина засадила его за стол. Он выпил большую кружку молока с теплым хлебом. Сунул подмышку тетрадь и вышел наружу.
После уютной полутени комнаты и густого мрака сеней, солнце внезапно облило его порывом солнечного ветра. Сергей на миг прикрыл глаза ладонью, проморгался и быстро пошел в сторону холма у самого горизонта. Под ногами россыпью алмазов сверкала роса, над головой в полнеба светило солнце. Прохладный воздух, густой, золотистый, как абрикосовая наливка, поднимал от земли прозрачный туман, вибрировал птичьими трелями, сиял внезапными радугами и разливал всюду потоки света.
Разговор со странником, путаный, загадочный, полный недомолвок, выстроил в сознании Сергея почти осязаемую сюжетную линию. Голова и сердце соединились в единый орган, который фонтанировал множеством идей — только протяни руку и, как звезды снимая с неба, клади на бумагу. В такие минуты все остальное становилось неважным, отлетало в сторону. В такие часы, все предыдущие годы представлялись тщательной подготовкой к самому главному, ради чего он жил, ради чего носил в груди неразделимую никем муку вселенского одиночества. Он превращался тогда в чуткую антенну, принимающую нужную волну из шумного эфира. Он становился золотоискателем, неустанно вымывающим из песка крупицы золота. Он получал дар свыше, проживал счастье великого открытия — и все остальное неважно.
До сумерек просидел он на вершине холма над тетрадью. Он поднимал глаза к небу и провожал взглядом полет огромной птицы, наблюдал обширные перекаты полей, петляющую между сизых перелесков сверкающую голубым серебром ленту реки, глубоко вдыхал упругий ветер… Но душой находился он не здесь, а где-то совсем в другом месте, в ином времени. Там хоругви и знамена хлопали на горячем ветру, дробно звенели пули и булатные мечи, протяжно ревели двигатели танков и конские глотки, гудел колокольный набат храмов и концлагерей. И над всем этим — сухие монашеские губы едва слышно шептали спасительную мольбу Тому, Кто внимал воплю сердец обезумевших сыновей. Там, на необъятном поле человеческой жизни, непрестанно происходила война между добром и злом, свободный выбор каждого человека — с кем ты: со Спасителем или губителем, с Любовью или ненавистью, с жизнью или смертью. Кто ты: человек или полено в адской печи?