Доктор Смерть
Шрифт:
— Бродяга.
— Длинные волосы и борода. По словам мистера Критика, у Толеранса был кое-какой «примитивный» талант. В одном они сошлись с владельцем художественной галереи: репрезентативное искусство не их удел. Насколько я понял, в мире искусства это означает, что если ты умеешь рисовать, ты полный урод.
— Тогда зачем этот критик отправился на выставку Толеранса?
— Из любопытства. Он был заинтригован. Я так и не смог из него вытянуть, откуда он о ней узнал. Возможно, Толеранс прислал ему приглашение по факсу, а может быть, и не присылал. Больше о нем критик ничего
— Что ж, нам известно, куда попала одна из них, — заметил я. — Бородатый бродяга может быть тем самым, кого спугнула миссис Кронфельд. Или Донни Салсидо Мейтом.
— Мне это уже приходило в голову, — подтвердил Майло.
— Есть данные, где в то время находился Донни?
— Нет, но только не в тюрьме. Его заграбастали лишь через четыре месяца.
— Его мать говорила, он к тому времени жил на улице, — сказал я.
— Возможно, он подался на восток, перебрался в Колорадо, нашел пустующий дом и занялся живописью. Странно, мать не упомянула об этом таланте. С другой стороны, она вообще почти не говорила о сыне.
— Я связывался с мотелем, где она остановилась. Миссис Мейт уехала еще вчера. Значит, ты считаешь, что Донни сначала нарисовал, как его папашу потрошат, а затем решил воплотить это в жизнь?
— Вполне возможно, картины были еще одной попыткой установить связь с отцом. Быть может, Донни пытался показать свои работы Мейту, но тот его снова отшил.
— Зачем подбрасывать картину в галерею?
— Он художник, и ищет признания. Подумай, какое полотно он выбрал. Все остальные были просто портретами Мейта. На «Уроке анатомии» Мейт оказался на операционном столе.
— Смотрите, что я сделал с папочкой. Позерство.
— Как и записка. Как и сломанный стетоскоп.
— С другой стороны, — возразил Майло, — возможно, этот Толеранс — просто нуждающийся художник, и это был чисто рекламный трюк — воспользовавшись смертью Мейта, он попытался вдохнуть жизнь в умершую карьеру. В этом случае он своего добился — ему посвящены первые полосы газет, а у меня появилась дополнительная головная боль. Если этот тип завтра появится в телевизоре в компании агента и специалиста по рекламе, весь сценарий про психопатов можно рвать в клочья.
— Возможно, ты прав, — согласился я. — Мы все же в Лос-Анджелесе. Но если Толеранс не покажется на поверхности, это тоже кое о чем скажет.
Три секунды тишины.
— А пока картина отдыхает у нас, в помещении для хранения улик. Не хочешь на нее взглянуть?
Конечно, хочу. Репрезентативность — как раз мой удел.
Глава 17
— Очень недурно, но это не Рембрандт, — сказал я.
Майло провел пальцем по холсту. Мы с ним были в отделе по расследованию убийств и грабежей, на втором этаже административного здания в западной части Лос-Анджелеса. Несколько детективов, склонившихся над письменными столами, время от времени украдкой бросали на нас взгляды. Майло поставил картину на свой стол.
Шедевр Зеро Толеранса был выполнен в коричневых и черных тонах. Единственным светлым пятном розовела рука человека, лежащего на операционном столе, низведенная до сухожилий и связок.
Труп имел лицо Элдона Мейта. Даже посредственное
В оригинале гений художника позволил оторваться от жестокости сцены. В мазне Толеранса она вернулась назад. Сердитые буйные мазки, краски, наложенные очень толстым слоем и возвышающиеся над холстом остроконечными пиками.
Картина была небольшая — двадцать четыре на восемнадцать дюймов. Я ожидал увидеть что-нибудь более впечатляющее.
Умаление Мейта?
Подняв ворох листков с сообщениями, Майло дождем полил ими свой стол.
— Каглер, владелец галереи, теребит меня целый день.
Внезапно реализм стал ему нравиться.
— Вероятно, он получил предложение, — сказал я. — От кого-нибудь из тех, кто готов платить большие бабки за платье, перепачканное кровью.
Звонили телефоны, стучали клавиши компьютеров, кто-то смеялся. В помещении пахло подгорелым кофе и потом тренажерного зала.
— Еще меня приглашают принять участие в дешевых телешоу. А рано утром позвонил большой начальник и напомнил, что я должен держать язык за зубами.
— Толеранс добился популярности, — заметил я. — Интересно, надолго ли ему этого хватит.
— Ты хочешь сказать, не захочет ли он настоящего реализма?
Я пожал плечами.
— Что ж, — сказал Майло, — до сих пор он не допустил никаких оплошностей. — Он постучал по картине. — Ни одного отпечатка. Возможно, ты прав, и мы действительно имеем дело с умной головой, просчитывающей все наперед. — Майло развернул холст ко мне. — Взгляни на это. Никаких новых мыслей?
— В общем, никаких, — ответил я. — Бешеная ненависть по отношению к Мейту. Двойственное отношение. Это ты и без меня понял.
Зазвонил телефон Майло.
— Стерджис слушает... о, привет. — Лицо Майло просветлело, словно внутри зажглась лампочка. — Правда? Спасибо. Когда?.. Разумеется, более чем удобно. У меня тут доктор Делавэр... Да-да, отлично.
— Вот и говори после этого о карме, — сказал он, кладя трубку. — Это была Петра. Похоже, ей удалось нарыть что-то на Донни. Она едет в суд Санта-Моники, завернет сюда на десять минут. Встречаемся у входа.
Мы спустились вниз. Майло, закурив сигару, принялся расхаживать взад-вперед, а я размышлял о семействе Доссов. Вскоре подкатил черный «Аккорд» и остановился в запретной зоне. Из машины с присущей ей экономностью движений вышла Петра Коннор. До сих пор мне доводилось видеть ее исключительно в черных брючных костюмах. Сейчас на ней была какая-то обтягивающая шерстяная штуковина в синих тонах, подчеркивающая высокую стройную фигуру и на вид выходящая за рамки того, что может позволить на свою зарплату детектив второго разряда. На ногах Петры красовались черные ботинки на шнуровке. Черные волосы, как обычно, были острижены коротким клинышком, а на плече болталась черная сумочка из кожи такой фактуры, словно на нее пошла повидавшая все на своем веку куртка мотоциклиста. Под ладно скроенным пиджаком пистолета не было видно, так что он, вероятно, лежал в сумке.
Возлюби болезнь свою
Научно-образовательная:
психология
рейтинг книги
