Дом проблем
Шрифт:
У Мастаева остался последний шанс, на который он почему-то более всего рассчитывал, и, буквально, как охотник, чтобы не вспугнуть, он без звонка поехал к Самохвалову.
— Ну-у, слава богу, живой, — Самохвалов уже принял местный казацко-крестьянский вид, наверное, от этого несколько постарел. — Как там у нас? Телевизор врет, а слухи страшные — что, война? Ужас!
Несмотря на осень, вечер на Кубани был теплый, тихий. Ужинали на улице, в беседке. Оказывается, здесь жило много грозненцев. Узнав о госте, пришли земляки — русские, армяне и даже чеченцы.
Только поздно ночью зашли в дом спать. Ваха первым делом заметил — картины нет, угол без иконки. Самохвалов, тяжело вздохнув, устало сел, пряча от Вахи взгляд. И лишь тогда Мастаев сказал:
— Мне нужен Кныш. Дело важное, очень важное, — он достал из папки конверт. — Лично в руки. От президента. Война.
— А что, президент-генерал сам не может выйти на Кныша?
— Видимо, не может.
— Да, два вояки, вроде друзьяки. Зажрались! — Самохвалов встал, подошел к шкафу. Там бутылка, рюмка. Он выпил залпом. — Да, Митрофан-Митрофанушка! Давно ли за бутылкой и пачкой папирос ко мне в типографию бегал? А теперь. — он сел, вытер слезу. — На дочь вышел. Давил. Да, все равно выкрали бы. А так, дочери квартиру купил. Вынудил Кныш, лично семейные реликвии к нему на дом доставить. У-у, музей! Лишь коньяк жрет, трубку курит. Только не говори, что я адрес дал.
В аэропорту Краснодара на следующее утро Самохвалов провожал Мастаева в Москву.
— Ты только приоденься. Кныш в самом центре. Таким тебя и не пустят. Возьми деньги, хотя бы в долг.
— Все есть. Спасибо, — они по-чеченски обнялись, по-русски три раза поцеловались.
— Береги себя. Будь осторожен, — беспокоится Самохвалов. — Они зажрались. Что-то крупно не поделили: паны дерутся, у холопов лбы трещат.
В аэропорту «Внуково» Мастаев попросил таксиста отвезти его в самый респектабельный магазин мужской одежды. И только после этого он появился с баулами в гостинице «Россия», где он еще из Минвод забронировал номер.
После парикмахерской, ванных процедур в этом наряде Ваха сам себя никак не мог в зеркале признать — важная персона. Таким и появился он в доме на Тверской. В руках цветы, в пакете коньяк, коробку конфет подарил консьержке.
Оказывается, самый «Образцовый дом» Грозного — дыра! Здесь такой просторный, с инкрустированным потолком и канделябрами подъезд, лестница — мрамор, перила — литая узорчатая бронза. На весь четвертый этаж — одна огромная дверь. Ваха нажал на кнопку звонка и чувствует — на него смотрят, камера.
— Мастаев, ты окуда взялся?
— Вы не откроете? Или через дверь будем говорить?
Очень много замков, засов.
— Какой франт! — искоса с ног до головы осмотрел Ваху Кнышев, и не отвечая на приветствие: — Как нашел?
— По запаху. Хе-хе, охотник, — и видя недовольную настороженность: — Президент направил.
— Раздевайся. Проходи, — вызывающе жесток голос Кнышева. Он провел гостя в ближайшую комнату, включил телевизор. — Жди здесь, — приказал, плотно закрывая за собой дверь.
От хозяина можно что угодно ожидать, может и здесь камеры. Тем не менее Ваха, как
Всякое испытывал Мастаев к Митрофану Аполлоновичу, да видно, что-то родное превалировало, иначе в столь короткое время — какой-то дурацкий фильм еще шел — он не заснул бы спокойно на диване.
— Вставай, джигит. Пошли, — от Кнышева разит коньяком.
Ваха заметил, что туфелек на высоком каблуке, что были в коридоре, уже нет.
— Раз пришел, хочешь посмотреть мою квартиру?
Это огромная квартира, действительно, как музей — столько картин и экспонатов. На одном, его острый глаз заметил, — «Чечено-Ингушский краеведческий музей».
— Только не думай, что я своровал, — резко сказал Кнышев. — Продавали — я купил.
— Разве музейные ценности продают?
— Хм, всю республику распродали. А ты о музее.
В этот момент взгляд Вахи выхватил картину Самохвалова, где-то в углу, на полу. И если она стоит квартиры в Краснодаре, то сколько их стоят те, что висят? А Кнышев словно читает его мысли.
— Самохвалов направил? Я нигде не выяснял. Все просто. В твоем пальто билет из Краснодара.
— По карманам?
— Главное, не в душу. Хе-хе, пошли коньяк пить. А то, небось, Самохвалов тебя самогоном поил и твердил: Кныш — мразь, у меня на бутылку и папиросы клянчил, у чуланчика червонцы шибал, а теперь?!
— Теперь я чуланчиком провонялся, — едкий сарказм в тоне гостя.
— Ладно, ладно, не паясничай. Тебе не идет. Лучше скажи, — в роскошной гостиной Кнышев наливает коньяк, — ты что это так расфраерился. Президент расщедрился? Надо было ему раньше по-братски, по договоренности все делить. А теперь поздно. Получит он по мозгам.
— При чем тут он, народ страдает, а вы?
— Ты хочешь сказать — воры и бандиты? — Кнышев выпил коньяк, смачно закусил лимоном. — А ну, пошли.
Эта комната была на замке. Свет озарил огромный зал — сплошь масса портретов и книг о нем и во главе всего огромный бюст вождя.
— Это памятник Ленина из Грозного?
— Да! Вы не уберегли, снесли. Ты это помнишь? А я, с твоей помощью, вывез, сохранил, на постамент. Хе-хе, ты забыл классика. «Вы договариваетесь до «вывода», что революцию нельзя делать при помощи воров и бандитов, нельзя делать без интеллигенции. Понятно, что довели себя до болезни: жить вам, вы пишете не только тяжело, но и «весьма противно»!!! «Углубляются расхождения с капитализмом!»
Не хочу навязываться с советами, а не могу не сказать: радикально измените обстановку и среду, и местожительство, и занятия, иначе опротиветь может жизнь окончательно. Крепко жму руку. Ваш Ельцин». ПСС, том 51, страница 23.
— При чем тут Ельцин? — возмутился гость. — И не капитализм, а коммунизм у Ленина в оригинале.
— Хе-хе, это у Ленина. А я тебе процитировал ответ на письмо, которое ты мне доставил.
— А вы и его прочитали? — в волнении Ваха полез в папку, конверт на месте. — Или есть копия?