Дом ярости
Шрифт:
Появился официант с подносом, уставленным бокалами с вином. За ним впорхнула девушка в белом фартучке, немедленно пробудив восхищенный интерес у кузена Цезаря: взгляд его сфокусировался на ней, глаза восхищенно вспыхнули. У девушки в руках был поднос с сырами и холодными закусками. Появление на сцене прислуги всех успокоило. Родольфито в полуобморочном состоянии опустился в кресло рядом с Перлой, в ком увидел свою единственную защитницу. Кузен Цезарь облачился в жилет магистрата.
— И как он на мне? — спросил он.
— Как на страусе, — ответил Ике. — Теперь тебе только яйцо снести не хватает.
К ужасу
— Принеси-ка мне рюмочку чего покрепче, ладно? Цветные прохладительные напитки — не по мне.
— Это вино — красное и белое, — опешил наивный официант.
Перла посмотрела на него с упреком. Официант исправился.
— Есть водка, джин, ром, — сказал он.
— Я ж тебе сказала — на твой выбор, красавчик, — небрежно заметила Перла, — мне без разницы. — Все это она прошептала скороговоркой, после чего вернулась на свое место подле Родольфито, а залившийся краской официант ретировался, отправившись на поиски заказанных напитков.
Кузены уже чокались и произносили тосты. Тина внимательно наблюдала за своей сестрой: то, что Перла не взяла бокал с вином, повергло ее в изумление.
— А Франция где? — не обращаясь ни к кому в особенности, но и ко всем сразу, спросил упавший духом Родольфито.
— В Европе, — откликнулась жестокая Армения, не склонная прощать.
— Она в своей комнате, — примирительно проговорила благоразумная Пальмира. Ей было жаль Родольфито. Она все еще думала, что, быть может, газетная заметка — утка: а почему, собственно, нет? Кроме того, люди правду говорят: лицом бедняга Родольфито был так похож на жабу, что того и гляди заквакает. И что только Франция в нем нашла? Одному богу известно.
Родольфито вызывал к себе неподдельное сочувствие, ведь он и вправду был очень похож на жабу, буквально один в один, к тому же он являлся биологом с физиономией земноводного, еще и защитившим диссертацию о жабах, как говорила Франция, а теперь писал книгу под названием «Виды лягушек в Боготе» и спал в окружении жаб и лягушек всех цветов радуги. Конечно, столь длительное существование бок о бок с подобными тварями сделало его и самого похожим на них — с этими его вечно влажными волосами зеленоватого оттенка, прилипшими к черепу, с тонкими, словно разрез ножом, губами, с этими непроизвольными движениями рук, похожих на две лягушачьи лапки… Может же быть так, подумала благоразумная Пальмира, что если Франция его поцелует, то он превратится в принца.
И она беззвучно засмеялась.
— Подожду ее еще минутку, — произнес терзаемый сомнениями Родольфито, поглубже забираясь в кресло.
— А почему бы тебе не подняться к ней в комнату? — подбодрила его сострадательная Пальмира.
Родольфито вдруг воодушевился, словно внутри у него зажегся свет.
— Да, схожу за ней.
И выскочил из гостиной одним прыжком — ни дать ни взять, подумалось Пальмире, лягушка на краю полного опасностей болота — прыгает вперед и вдруг оказывается в клюве прожорливой утки.
Ике Кастаньеда, который внимательно прислушивался, никак не мог стерпеть столь дерзкого выпада: с каких это пор земноводное имеет доступ в комнату Франции? Он хотел было что-то сказать, но удержался. Раз — и решение принято. Гораздо лучше последовать за Родольфито до дверей комнаты Франции.
И он отправился за ним.
Воспоминание о «Зайке-всезнайке» особо
Победителем должен был стать тот, кто даст большее количество правильных ответов, а чтобы получить гран-при, требовалось еще ответить на так называемый золотой вопрос от эрудитов, отобранный конкурсной комиссией; при верном ответе участник получал девять тысяч песо — совершенно умопомрачительную для 1960-х сумму, привлекшую к радиоточкам людей по всей стране, а при неверном — тысячу песо. За три года существования конкурса ни один его победитель осилить золотой вопрос не сумел.
Уриэле это удалось. Она не только ответила на этот вопрос, но и с самого начала состязания оставила далеко позади двух мальчиков, ее соперников.
— Один, двенадцати лет, был беленьким, — рассказывала Уриэла Цезарям, — другой, одиннадцатилетний, — черненьким; а я — семилетка и метиска; в общем, как говорится, все расы сразу.
— Метиска? — переспросил младшенький. — Что это значит?
— Белое с черным, как кофе с молоком.
В студии, где проходило соревнование, Уриэла заметила за барьером родственников черного мальчика: родителей, братишек и бабушку, места себе не находившую от огорчения — в глазах слезы, губы дрожат, — ее любимый внучок проиграл конкурс. С одной стороны от Уриэлы, закрыв лицо руками, рыдал черный мальчик, а с другой плакал блондин, бледный, как стеарин, — вот-вот упадет в обморок.
— Только тогда я поняла, что на самом деле белый мальчик — альбинос, — сказала Уриэла Цезарям.
— Альбинос? — переспросил младшенький. — Что это значит?
— Ну, как взбитые сливки на кофе с молоком.
Жюри объявило победу девочки и призвало к тишине, чтобы победительница могла дать ответ на золотой вопрос. Дядюшка Хесус, вытянув шею, прокричал Уриэле, что ей следует просить помощи у святого Антония-чудотворца, — вот тогда-то Уриэла и пришла в ужас при виде дядиной вставной челюсти, которая вылетела из широко открытого рта и, падая, описала широкую дугу. Без зубов дядюшка Хесус казался совсем другим: он был ужасен, он внушал страх, представ неким подобием потерпевшего крушение Франкенштейна, говорила Уриэла Цезарям. Но чья-то сердобольная рука вернула ему челюсть. Рука той самой бабушки.
Мальчики, рыдавшие по обеим сторонам от Уриэлы, проглотили слезы, чтобы выслушать золотой вопрос. Уриэла ответила на него без промедления. Последовала оглушительная тишина. Гран-при наличными, новенькими хрустящими банкнотами, как будто только что с печатного станка, лежал в прозрачной урне на глазах у публики. К несказанному изумлению всех присутствовавших, Уриэла Кайседо, ответив на золотой вопрос, сразу же, не отходя от микрофона, выдала соломоново решение: обратилась с просьбой поделить гран-при в девять тысяч песо на троих, в равных долях между финалистами. «То есть, — объяснила она, прикрывая глаза, — по три тысячи песо каждому. — И робко прибавила: — С условием, чтобы больше никто не плакал».