Дом ярости

Росеро Эвелио

И, как будто замечтавшись, выпустила руки Ике.

Тот слушал ее и думал, что у него поехала крыша. Это было из ряда вон. Франция, всегда такая непреклонная… как пить дать она хочет избавиться от этого земноводного. Ну так надо ей помочь. «Мне, может, и второй поцелуй перепадет, — пела его душа. — Бог ты мой, как же ты прекрасна в этом платье, так бы и расцеловал, так бы и съел тебя всю: какие щечки, какая шейка, какая спинка, а какая соблазнительная попка под этим красным платьишком, а серебряные туфельки на ножках, и колготочки? Франция, ты просто сводишь меня с ума — я совсем помешаюсь».

— Давайте не пойдем пока что в гостиную, — предложила Франция, — мне нужно немного передохнуть, успокоиться, прежде чем встретиться с Цезарем — не

люблю я его. Вы что, не видели, как он притащился сюда верхом на мулице? Вот ведь пугало огородное, скотина, дубина стоеросовая — боюсь я его. Идите сюда, давайте немножко поболтаем, хорошо?

Ошеломленные, оба поклонника позволили ей взять себя за руку, подвести к своей кровати и усадить их там, рядышком, бок о бок, и теперь они сидели прямо перед ней, ничего не понимая, и нервно друг на друга косились. Франция села на стул возле письменного стола, поставив локоть на остатки газетной вырезки:

— Мы ведь с тобой были счастливы, кузен Ике. Как там в песне поется? «О, счастливые наши денечки…»

Около минуты она прекрасно поставленным голосом напевала: «Счастливые наши денечки». Голосом, от которого по коже Ике бежали мурашки, тем голосом, которым она распевала песенки в детстве, который он так хорошо знал, из-за которого он в нее и влюбился. Голос, от которого бросило в дрожь и Родольфито, ведь раньше он ни разу не слышал, как Франция поет. Вот что они упустили, пение, подумал он, «мы с ней ни разу не пели, и, конечно же, именно поэтому…» Но он тут же удовлетворенно вспомнил о том, что когда они встретились в мотеле «Шехерезада», то любили друг друга с пылом первооткрывателей, и как раз это он и желал повторить — как бы там ни было, но он задыхался от циклопического желания обладать Францией — на прощание? чтобы пристроить вишенку на торт? Он знал, что на этой вечеринке у них получится улучить момент, найти уголок, — да, это неизбежно, ведь сейчас он жаждал Францию с большей силой, чем когда бы то ни было, — Франция сделалась владычицей его мечтаний.

«Но только жениться на мне ты не хочешь», — думала в эту секунду сама Франция, словно проникнув в его голову.

— Смотрите, — сказала она, доставая что-то из ящика письменного стола. — Вот что подарил мне отец на защиту диплома. Вы не находите, что это просто что-то невероятное?

Она протянула Ике золотую перьевую ручку. Произнося эти слова, она адресовала их только Ике, глядела только на Ике.

— Ручка такая дорогая, что я не хочу ею писать: боюсь, украдут. Она же из чистого золота.

— Ну, — сказал Ике, — вещи существуют именно для того, чтобы ими пользоваться.

— А у тебя ее не украдут, Ике, ты ведь никому не позволишь этого, верно? Только потому я готова тебе ее подарить… Хочешь?

Родольфито закашлялся. Намек был более чем прозрачный. Три года назад они шли под руку по Девятнадцатой улице, где Франция хотела купить себе кожаный портфель, в тон к новым туфелькам. Сам Родольфито никак не мог подарить ей такой портфель, и не только потому, что ему бы и в голову не пришло сделать ей подобный подарок, но и потому, что у него не было ни гроша — минимально необходимую на жизнь Родольфито сумму родители присылали ему из Кали. Франция сама втихаря подкармливала Родольфито: литрами наливала ему молоко из холодильника, пекла ему пироги из маниоки и домашнего кумыса, а потом относила всю эту снедь в судочках в общежитие, где он обретался; она же гладила ему рубашки, она же их штопала, да она покупала ему вообще все — от зубной щетки и до трусов. Но в тот день Франция собралась купить что-то себе, наперекор Родольфито, не одобрявшему само намерение купить что-то, не ему предназначенное. И вот они тихо-мирно шли себе под ручку по безлюдной улице, когда вдруг, словно из-под земли, перед ними выскочила парочка пацанов.

«Два маленьких засранца, — рассказывала Франция позже Тересе, своей лучшей подруге, — лет десяти от роду, наголо бритые, худые, кожа да кости, два доходяги, мне едва по пояс, и в руке у каждого по отвертке.

И говорят, значит, мне, исключительно мне: „Скидайте все, что есть“. „Что я должна скинуть? — спрашиваю. — И откуда, по-вашему, мне следует скидывать?“ Я ничего не понимала. „Давайте, скидайте все, что при вас“, — повторяют они мне. „Но что и куда я должна скидывать?“ — снова удивляюсь я, и тогда в разговор вступает Родольфито и мне, стало быть, объясняет: „Они говорят, чтобы ты отдала им все деньги, которые у тебя с собой“. Я ушам своим не поверила: Родольфито заделался переводчиком для уличных пацанов. Но тут я подняла на него глаза: бог ты мой, было похоже, что он вот-вот концы отдаст, — трясется, весь бледный, белее облаков, глаз не сводит с отверток, как будто они у него уже из сердца торчат. Бедняга Родольфито, у него даже дыхание перехватило — сдулся, как шарик. А что еще хуже, когда один из этих вшивых малявок легонько ткнул его отверткой в живот, поторапливая, так Родольфито сам отобрал у меня сумку, открыл ее, вынул мои деньги и им отдал».

«Боже мой, какая же ты дурочка, — причитала Тереса, слушая Францию, — ума не приложу, что ты нашла в этом типе, а, Франция? Неужели этот Родольфито так уж в постели хорош? У него что, большой, как у козла, что ли? Или он тебя индейским приворотным зельем подпоил? Что с тобой?»

«Не знаю, что тебе и сказать, — ответила Франция, — понимаешь, я его люблю, этого Родольфито: он такой хрупкий, но такой красивый, несчастный, как сиротка».

«А не сходить ли тебе к психиатру? — отреагировала на ее слова Тереса. — Хрупкий и красивый? Как по мне, он похож на лягушонка, а из-за того, что ты мне тут наговорила, я чуть от злости не лопнула — какая же ты глупенькая. Я бы такому чуваку, который позволяет каким-то мальчишкам свернуть себя в крутой рог, ногой бы под зад дала».

«Ну нет, — поспешила возразить Франция, — Родольфито страдает, молча, но страдает, поэтому я каждый раз его и прощаю».

И тут Ике взял у нее золотую ручку — он принимает подарок? Ну конечно.

Родольфито почувствовал, будто слова выползают у него откуда-то из желудка, будто он сам выпихивает их оттуда, одно за другим, силой, чтобы хоть что-то сказать:

— Золотые ручки не пишут.

— Ерунда, — сказал Ике. — Еще как пишут. — Он снял колпачок и стал что-то писать у себя на ладони; выводил тщательно, целую минуту, показавшуюся целым годом.

— Покажи, — потребовала Франция. Она вскочила со стула, откинула волосы назад, распространив вокруг себя аромат жасмина, заглянула в ладонь Ике и прочла вслух: — «Франция, я все еще тебя люблю». — И рассыпалась детским смехом: — Какой же ты ненормальный, что это тебе в голову взбрело, со смеху помереть можно — это ж было всего лишь детское увлечение.

Она не кривила душой, но была по-настоящему польщена: ей никогда не приходило в голову, что такое перо способно писать на человеческой коже, а кроме того, обладатель этой кожи написал такие слова, да еще и в присутствии предателя; «как здорово», — подумала она.

— Родольфито, — произнесла Франция, — прости Ике его признание в любви. Ты наверняка сможешь понять нашу детскую любовь, я это подчеркиваю: детскую — пойми меня правильно.

И она дружески похлопала Ике по щеке. После чего та же ручка опустилась на миг на круглое колено Ике и сжала его на несколько секунд — смертельных для Родольфито секунд, не менее ужасных, чем те, в течение которых отвертки были направлены в его сердце. Родольфито сглотнул: глядя на то, как Франция с улыбкой на устах вновь опускается на стул, он думал, что потерять ее — все равно что потерять ногу. Именно так он и думал, конечно, именно потому, что всем сердцем желал отрезать Ике ту ногу, которую ласкала рука Франции, или же потому, что потерять эту невесту и в самом деле было для него равнозначно потере части тела. В тот момент глаза его не отрывались от Франции, жадно шарили по ее лицу, шее, розовой скругленной линии плеча, золотистому пушку на руках, локотку, который вновь опустился на ту же газетную вырезку…