Дом ярости
Шрифт:
Приехал дядюшка Лусиано, брат магистрата и производитель детских игрушек, с супругой Лус и дочерями Соль и Луной [9] ; прикатил Баррунто Сантакрус, брат Альмы, с супругой Сельмирой и сыном Риго; прибыл Хосе Сансон, кузен магистрата; Артемио Альдана, друг его детства; всеобщий знакомец Огниво, кузен Альмы; небезызвестный Тыква, другой ее кузен; Батато Армадо и Лисерио Каха, сумрачные подопечные магистрата — в действительности его самые преданные и незаметные телохранители; рекламщик Роберто Смит, прославившийся своим отвратительным характером, постоянный клиент магистрата; университетский профессор Маноло Зулу; экспортер бананов Кристо Мария Веласко и его пятнадцатилетняя дочка Марианита; Конрадо Оларте, профессиональный фокусник; Юпанки Ортега, визажист для мертвецов и владелец бюро похоронных услуг «Ортега» — сам он предпочитал именовать себя танатокосметологом; Пепе Сарасти и Леди Мар, стоматологи; ректор Далило Альфаро и
9
Все три имени — «говорящие»: Luz (исп.) — Свет, Sol (исп.) — Солнце, Luna (исп.) — Луна.
10
«Сексенио» и «сексилия» — производные от слова «секс» (исп. sexo).
11
Uberrima (исп.) — обильная, плодовитая.
— Ирис, — обратился к девушке кузен Цезарь, — а я тебя ищу. Жена сказала, что положила мою одежду и обувь в библиотеке, а где, черт возьми, эта самая библиотека? Перла говорит, что там удобнее всего переодеться: лучше, чем в туалете. Это верно? Меня там никто не увидит? А то я как-то опасаюсь напугать кузин своим пузом.
Из дальних закоулков памяти Ирис извлекла воспоминание, что Цезарь Сантакрус и раньше просил ее показать ему место, где можно переодеться. Кроме того, он просил ведро чистой воды и кастрюлю с морковкой для мулицы; «и как я только об этом позабыла? Совсем дырявая голова». Ирис Сармьенто чуть не задохнулась от волны стыда за свою забывчивость.
Они встретились в коридоре, по которому без конца сновали официанты: любой из них смог бы проводить его в библиотеку, подумала Ирис. И вновь по телу пробежала дрожь, как в тот раз во дворе с Цезарем и Роситой, когда она лишилась способности двигаться.
— Минуту назад прибыл монсеньор Идальго, — продолжал Цезарь Сантакрус. — А я не смогу поцеловать его перстень, пока
И засмеялся.
Ирис подумала, что ей, наверное, тоже следует рассмеяться.
— Дождь полил, — произнесла она. — Того и гляди небеса на землю падут.
Только такое замечание и пришло ей в голову.
Кузен Цезарь оглядывался по сторонам. Он прекрасно знал местоположение библиотеки, но притворялся, что не знает. Перла сказала, что оставила его одежду и обувь в библиотеке, самом спокойном уголке дома, но что переодеться ему лучше в какой-нибудь ванной комнате. «Я тебя провожу», — предложила она свою помощь, однако Цезарь вознегодовал и заявил, что прекрасно справится один. И битый час разыскивал Ирис по всему дому — в кухне, в гараже, в малой гостиной и в столовой, в гостиной на втором этаже, на балконе, пока наконец, почти сдавшись, не столкнулся с ней лицом к лицу в коридоре первого этажа.
— Это здесь, — заколебалась Ирис, — библиотека совсем рядом. — И очень медленно, словно преодолевая боль, пошла по бесконечному коридору впереди Цезаря Сантакруса, пожиравшего ее глазами. Она чувствовала, как его взгляд рыщет по ее телу. Этот взгляд вводил ее в паралич.
— И никто меня там не увидит? — вопрошал Цезарь за ее спиной.
— Наилучшее место, — обронила Ирис, — никто не увидит. Но можно пойти и в гостевую туалетную комнату. Там просторно, есть зеркала… в этом доме шесть туалетных комнат.
— Нет. Кому-нибудь обязательно приспичит пописать, пока я там одеваюсь. Не хочу никого смущать.
Они уже дошли до библиотеки, самого дальнего помещения, расположенного за гостиной и столовой. Кузен Цезарь, шагнув за порог, схватил Ирис за руку.
— Погоди-ка, — заявил он. — Побудь со мной, хочу тебе кое-что сказать.
И снова ее сковало холодом, будто парализовало. Она не смогла ничего возразить и позволила тащить себя, словно сквозь воды реки: она тонула.
— Какая же ты красивая девочка, Ирис, ты просто вынуждаешь меня заплакать.
Она искренне удивилась:
— Вынуждаю вас плакать — я? Чем же это?
— Своей красотой, Ирис. А сколько, ты говоришь, тебе лет? Почему ты живешь у тети Альмы? Из какого мира ты здесь взялась?
— Я ее крестница, — сказала Ирис, — то есть… меня почти удочерили. — Она не знала причину, но почему-то думала, что если сейчас расскажет свою историю, то этот мужчина отпустит ее, немедленно вернет ей свободу. И торопливо продолжила: — Меня подарили. Я — подарок сеньоре Альме с большой дороги. Так сеньора Альма сама мне поведала. Какая-то старушка прямо на большой дороге протянула ей младенца и сказала: «Возьмите ее себе». Это была я, и донья Альма взять себе малышку, то есть меня, слава богу, не отказалась. Мы с Уриэлой одногодки.
— Какая пропасть книг, черт возьми, — произнес кузен Цезарь, озираясь. — На всю гребаную жизнь хватит — скучать.
Казалось, он вовсе ее не слушал.
Оба устремили взгляд на стоящий в отдалении стул, на спинке которого висел черный костюм, сложенный пополам, словно тряпичная кукла; начищенные до зеркального блеска туфли покоились на полу. Огромных размеров черный письменный стол посреди комнаты отливал мягким блеском, и именно к нему направился кузен Цезарь, не отпуская руки Ирис.
— Думаю, мне пора, — попыталась вырваться она. — Меня зовут, я слышала.
— Ничего не бойся, я всего лишь кое-что хочу тебе сказать; поди сюда, Ирис.
На черной поверхности письменного стола белел конверт. Кузен Цезарь взял его и вслух прочел: «Дорогому отцу». Он улыбнулся. Перевернул, взглянул на обратную сторону конверта и громко прочел: «От твоей дочери Италии».
Не переставая содрогаться от беззвучного хохота, словно на лице его застыла немая маска, кузен Цезарь сунул конверт в карман жилета из страусиной кожи, в который он был облачен. Стол остался чистым, ничем не населенным. И, обхватив талию Ирис своими ручищами, как клещами, кузен Цезарь оторвал ее от пола и усадил на черную поверхность, на самый краешек. Девушка уперлась ладонями ему в плечи, пытаясь отпихнуть его, но не смогла выиграть ни сантиметра: вплотную к ней оказались и его красная шея, и рыжие волосы, и она была лишена возможности говорить, тем более кричать. Рука Цезаря легла на ее шею, сжала ее, почти полностью перекрыв доступ воздуху, и положила девушку на стол. И маска беззвучного смеха тяжело плюхнулась поверх ее бедер.
Охотнику пришлось признать, что этот кусок дерьма — не легкая добыча. Когда он снова увидел Хесуса, тот направлялся вовсе не на автовокзал, как он предполагал, а к центру городка: горлинка догадалась, что охотник будет искать ее на автобусной станции, и предусмотрительно упорхнула куда подальше. «Чуть не обвел меня вокруг пальца», — подумал охотник. К тому же его удивило, что добыча довольно ловко ориентируется в этом городке, как будто отлично знает, куда идти.
Дядюшка Хесус еле передвигал ногами, он совсем выдохся после своего бегства; время от времени он оглядывался вокруг — никого. Никого? Но нет, где-то трепетало сердце охотника, прильнувшего, как камень, к кирпичам какой-нибудь стены, замершего за стволом какого-нибудь дерева или скрывшегося в каком-нибудь подъезде. Проходили минуты, и оба двумя мимолетными тенями скользили вперед, один за другим. Дядюшка Хесус петлял по улочкам и переулкам; он нырял между торговыми рядами на городских рынках, то исчезая, то появляясь вновь; цель была понятна — сбить преследователя со следа, запутать его.