Домой
Шрифт:
– Иди-ка сюда, встань против ветра, – сказал Арсений Васильевич и обнял Володю.
Наконец подошел трамвай. Арсений Васильевич купил билеты, посадил Володю:
– Замерз ты, мальчик мой?
– Нет, ничего. А вы?
– Да что я-то…
Трамвай, звеня, несся по улицам.
– Вы завтра Нину будете забирать?
– Завтра.
– Она меня на представление пригласила.
– А как же без тебя? Придешь ведь?
– Приду, мама уже отпустила. Вы из дома пойдете? Давайте вместе?
– Давай, конечно. А ты
– Да я ничем и не помог.
– Как же? Все подсказал – и как говорить, и вот с платьем придумал… Ты сам-то на сцену не хочешь?
Володя покачал головой:
– Нет, совсем нет. Я… не знаю, как сказать. Ну вот кто в театре придумывает – где актеру встать, как говорить?
– Режиссер?
– Да, точно! Вот я бы, может быть… хотя тоже не знаю. Я больше всего фильмы хочу снимать. Я – знаете что? – иногда иду по улицам, а вижу – как в фильме. Понимаете?
– Как будто да.
– Я тут видел на Загородном – торговка уличная кричала на другую торговку. Я подошел ближе, смотрел, а потом придумал, что вот сейчас бы всю улицу показать, и как прохожие останавливаются, смотрят, и нескольких поближе… а потом – торговку, которая кричит – лицо ее показать, близко-близко, а уж потом – вторую, а потом рядом их. И снова улицу, и как прохожие смеются…
Он замолчал. Потом смущенно улыбнулся:
– А сейчас я знаете что подумал? Вот в трамвае… мужчина и мальчик едут, и разговаривают…
– А дальше? – спросил Арсений Васильевич.
Володя неловко пожал плечами.
– Ну вот…
Трамвай остановился на углу Можайской. Арсений Васильевич проводил Володю до дверей:
– Поднимешься – крикни мне, что дошел.
– Конечно. До свидания, Арсений Васильевич!
– До свидания, мальчик мой.
Володя поднялся наверх, дверь его квартиры распахнулась:
– Я дошел, Арсений Васильевич!
– До свидания, Володя.
Арсений Васильевич вышел на улицу, вдохнул холодный воздух и огляделся в поисках извозчика. Надо было все-таки сказать родителям мальчишки, чтобы приехали забрать его – сейчас снова такую дорогу! Альберг ведь предлагал:
– Арсений Васильевич, давайте я сам приеду, заберу Володю? Вдруг вы остаться у сестры захотите?
Да кто знал? Ведь думали с Ниной сегодня возвращаться…
Извозчик нашелся только около вокзала, зато экипаж был крытый. Смирнов сел, закутал ноги и откинулся назад.
Что он там придумал, про мальчика и мужчину в трамвае? Трудно, наверное, родителям с ним – непростой, все придумывает что-то.
Извозчик остановился на углу Большой Пороховской и Среднего проспекта. Арсений Васильевич расплатился, выскочил и открыл дверь подъезда рядом
Спектакль отрепетировали еще три раза – последний раз даже в сшитом тетей Лидой костюме. Платье получилось отличное, а когда Нина, тоже при помощи тети Лиды, накрутила на затылке шиш, Володя пришел в восторг:
– Нина, слушай! У нас с Элей вот такая гувернантка была – точно!
Нина прошлась по комнате, бросила на Володю холодный взгляд, и он поежился:
– Мне даже неуютно стало…
Платье повесили на вешалку, Нина заплела привычные косы. Тетя Лида стала собираться:
– Пора мне, Ниночка. Теперь уж на представлении увидимся.
– Мы тебя проводим, тетя Лида.
Погода наладилась – потеплело, не было ветра, шел снежок.
– Пойдем погуляем? – предложила Нина.
– Пойдем.
– Ты уроки приготовил уже?
– Почти, устные остались. Ну, да я быстро прочитаю.
– Расскажи мне про гувернантку?
Володя нахмурился:
– Что рассказать?
– Все. У меня не было, только нянька, а потом учительница домашняя приходила.
Володя покачал головой:
– Да нечего рассказывать.
– Ну как нечего? – приставала Нина, – она у вас жила? Вы гулять ходили? Она тебя французскому учила? Ну расскажи!
– Она злая была, – сказал Володя хмуро, – меня не любила. Ей Элька нравилась. Элька всем нравится.
– Придиралась она к тебе?
– Да.
– Вот негодяйка!
Володя, помолчав, продолжил:
– Она с нами чистописанием занималась. Я писать рано научился, в четыре года, наверное, но я писал печатными буквами, а так не умел. Она напишет целую строчку каких-то закорючек и заставит переписывать. У Эльки все эти закорючки ровные, аккуратные, а у меня… напишу – она строчку перечеркнет, говорит – новую пиши… рука знаешь как уставала! Я говорю – не получается, а она – старайся, учись. Гулять ходили? Да, ходили… бегать нельзя, камни брать нельзя. Ничего нельзя! Родителям все время жаловалась. Ну, мама как-то ее не очень слушала, она как раз тогда сама училась, а папа… ты знаешь, как он к учебе и дисциплине относится. Она пожалуется – он не разбирается, сразу говорит – в угол! А как-то раз она все жаловалась-жаловалась, и папа совсем рассердился, взял меня и в комнате темной запер – у нас на Таврической комнатка была маленькая такая, вроде кладовки… а я…
Володя замолчал. Нина сочувственно вздохнула.
– Я темноты боялся, – наконец сказал Володя, – Нина, слушай, я тебе признаюсь: я и сейчас темноты боюсь.
– Кто ж ее не боится, – нашлась Нина, которую темнота не пугала никогда, – все боятся.
– Правда?
– Конечно, – сказала она уверенно, – папа тоже, мне кажется, только не сознается.
Володя покачал головой:
– Мой папа не боится, иначе не запер бы меня. Я плакал, плакал… а потом… не буду рассказывать. Элька смеялась…