Донор
Шрифт:
– Только не мастурбируй в одиночку, ребенок. Станешь плохим любовником.
Однажды ночью, после очередного урока, она заявила:
– Мне кажется, ты проявляешь завидное непостоянство на пути к достижению жизненных целей.
– Маня! Зачем тебе этот чертов майор? Он хромает и плохо пахнет.
– Дурачок. В мужчине это не главное.
– А что главное? Постоянство в достижении жизненных целей?
– Майор сегодня может себе позволить все. Он свободен. Свободен от обязательств, ответственности. Даже слепому видно, что он не состоялся ни как офицер, ни как глава семьи, ни
– Зачем ты тогда пускаешь его в свою постель?
– Мне его жалко. Но еще больше мне жаль себя. Я ведь тоже не состоялась. Сначала эта проклятущая война, потом смерть брата, которого я любила совсем не сестринской любовью...
Она замолчала.
– Помнишь, Маня, давным-давно ты показывала мне куру, приготовленную для супа, живот которой был набит яйцами: от мелких, как лягушачья икра, до почти готовых, с мягкой скорлупой... Эта чертова курица с кучей яиц внутри в последнее время не дает мне покоя... Я постоянно стараюсь пристроить ее куда-то... Встроить в еще несуществующую модель консервации органов или выстроить саму модель по примеру этой куры...
– Ты сможешь, ребенок... Господь наградил тебя всем, - сказала Манька, думая о чем-то своем.
– Кроме здоровья, ума и привлекательности, он дал множество талантов, которые так настойчиво развивала твоя бабка. Ты прекрасно играл, и все думали, что ты станешь непревзойденным пианистом-исполнителем, но ты, прямо как на грузовике, въехал в этот гнусный джаз и перестал серьезно заниматься музыкой.
– Маня! Джаз на какой-то момент стал моей жизнью, хотя я прекрасно знал, что эта музыка в нашей лучшей дремучей стране будет еще десяток лет под запретом. Я бы никогда не расстался с ним, как пианист, если бы не услышал, как играет Мишка Брусиловский, тот самоучка из ресторана "Нарва". Мне так было никогда не сыграть, несмотря на технику.
– Дурень! Ты играл в сто раз лучше Мишки! Он был и остался тапером. И он, и вся округа знали это. Единственная вещь, которую он хорошо играл "Take the "A" train". Что на тебя нашло тогда? Почему ты ни разу не завернул в "Нарву", чтоб еще раз послушать его? Кто держал тебя за руки, не подпуская к кабаку, где даже официанты доплачивали за твою игру?
– Я был там... Несколько раз слушал Мишку... Не знаю...
– А теннис, ребенок. Почему ты бросил теннис? Опять оказалось, что...
– Попридержи рот, старая кошелка. Не забывайся... Я давно профессор. Написал кучу книг. Создал школу...
– И клиническую хирургию, где тебе прочили прекрасное будущее, ты тоже бросил...
– Я не бросил. Меня вынудили обстоятельства. Они, похоже, все хотели, чтобы я ушел, потому что слишком хорошо... оперировал. Кто согласится такое терпеть? Я ушел в трансплантологию. Это было как любовь к джазу и теннису, только более сильная и мучительная. Я надеялся, что после первых удачных пересадок сердца человеку, сделанных Барнардом в захолустной Южной Африке, смогу доказать возможность выполнения подобных операций в нашей блядской, но чудесной стране.
– Ты лучше меня знаешь, ребенок, что из этого вышло. Ты всегда опаздывал. Нет. Ты слишком спешил. И
– Неважно, Маня, спешишь ты или опаздываешь, когда тебя не ждут...
Берега давно не было видно. Он посмотрел на себя, энергично плывущего кролем в теплой голубоватой воде, и ничего не увидел: тела не стало, кругом было море... Он перешел в новое агрегатное состояние. Ему захотелось оторваться от поверхности вод, и он тут же понял, что парит в воздухе, и что он опять молод и умен, и что теперь он может все, и что его желания, даже самые невообразимые, выстроились в ряд и только ждут команды. Он почувствовал такое нестерпимое, всепоглощающее любопытство к этому странному миру, к своему состоянию, своим еще не изученным возможностям и способностям, к неожиданным нездешним знаниям, которые уже открывались перед ним, что не стал противиться и перестал грести...
Лишившись телесной оболочки, бесплотный БД стал воспринимать окружающее пространство, как информацию, как самого себя... Он теперь знал, что информация - это не знаки на бумаге или слова, пусть даже произнесенные... Это события, простирающиеся из прошлого в будущее, которые никогда не закончатся, потому что не имеют начала. Он сам теперь был информацией, ее носителем и потребителем. Он стал сообщением, репликой, морем, сушей, пространством, вселенной и чем-то еще, большим, чем вселенная... Он стал Мирозданьем.
– Значит, можно формировать будущее!
– подумало то, что осталось от БД и очень удивилось, и тут же вспомнило умницу Лемма: "Мир нужно изменять, иначе он неконтролируемо начнет изменять нас"...
– Господи!
– размышляла его проницательная душа.
– Неужто надо откинуть сандали, чтобы появилось желание посмотреть на вещи с другой стороны, чтобы воспринять Мировой разум и включиться в него? Разве нет другого пути?
– Он перемещался во времени и пространстве, ощущая, как жалкое и мятущееся существо по имени БД растворилось в Мирозданье и исчезло...
– БД!
– услышал он и, обернувшись, не сразу рассмотрел в сумраке придорожной корчмы двух молодых грузин, сидевших в углу за низким столом толстого дерева. Забытый запах молодого вина и горячего хачапури закружил голову. Он ухватился рукой за косяк, успев подумать, как нестабилен этот мир, и, сильно втягивая наздрями ресторанный воздух, двинулся к столу...
– Здравствуйте, БД!
– сказал Зураб.
– Вот присоединился к Зяме... Он тут такие припасы сделал, поджидая вас, что впору открывать институт.
– Здравствуйте, БД!
– Зяма, толстый, как всегда, только с сильным запахом недавнего пожара в одежде, радостно смотрел на него и улыбался...
– Давно вы так сидите, мальчики?
– не очень удивился БД.
– Ну, почти все время, - сказал Зураб и, подумав, добавил: - Здесь время течет незаметно, как вода в реке на равнине.
– Китайцы говорят, если долго сидеть на берегу реки, можно увидеть проплывающий труп врага... Вам никто не попадался?
– Улыбнулся БД.
– Пол здесь никогда не проплывет, - сказал Зураб, не глядя ему в лицо.