Донор

Чилая Сергей

– Поезжайте в Ростов, БД, - мягко сказала женщина.
– Там вы сможете закончить начатые работы, - и убрала руку, а он начал дергаться опять в припадке безмолвной ярости.

– Хорошо, хорошо!
– Остановила его женщина.
– Не буду... Вставайте... Я провожу вас к подьезду.

Он с трудом раздвинул пальцами веки: плохо одетая женщина с большой красно-синей клеенчатой сумкой на плече, незнакомое немолодое губастое лицо с мелкими темными веснушками на коротком носу, синее то ли от постоянного пьянства, то ли от побоев... Чем дольше смотрел

БД, тем отчетливее сквозь синеву отечной кожи, ссадины, синяки и грязь проступали знакомые черты, словно два негатива в одном отпечатке или зубцы энцефалограммы, в которой медленные ритмы промодулированны быстрыми.

"Не заботься о завтрашнем дне, - нашептывал ему кто-то в ухо, - ибо завтрашний день сам позаботится о себе: довольно для каждого дня беды его!".

БД окончательно пришел в себя, когда нажимал кнопку дверного звонка.

– Ты опьять выыпыл, Рыыжэнкый! Запах дорогого выыски!
– запричитала Даррел.
– Поглядыте, маальчикы, лубыымого отца. Я боюс, как рыба на лед, дать вам ообразоваье, а он пускает в выпивку всэ жалкиэ дэнги, которые платит Босс за ныкчеемный пээрэводы.

"Кто этот наблюдательный сукин сын, - размышлял БД, - что однажды мудро заметил: "Гнев ослепляет, но не лишает дара речи"".

– Поезжай, Рыжэнкый, своя мамочка Москву сыдеть там на шэе. Пуст она твэрдыт дозырованно целымы днями своим друзьям: "Мой сыын прэкрасны кыруург, добры ы ынтэллыгентны, а эты прыдуркы-латышы нэ дают эму опэрыыроват! Латышкый нэ знаэт! Будто он опэрыруэт языком!".

"Странно!
– думал БД, не слушая.
– Почему она не обращает внимания на кровь и избитое лицо?"

Он никогда не оправдывался, как никогда не обвинял ее в ответ и не пытался что-то обьяснить сыновьям.

– Нельзя объяснять детям, что ты хороший и любишь их, - говорил он себе.
– Это не терминологические категории и стилистически они будет звучать невыразительно, даже если ты умираешь от любви к ним...

БД прошел в ванную и уставился в зеркало, сгорая от нетерпения, и отшатнулся: из зеркала на него смотрело усталое веснушчатое лицо, на котором не было ни крови, ни следов побоев...

Глава 5. Профессор Филимон

– Профессорский!
– теребил меня Филипп Белозерский, по прозвищу Филимон, отрывая зубами с шампура кусок горячего шашлыка из молодого барашка.
– Чтобы получить глобальный результат с искусственной кровью вы должны прекратить все остальные исследования в лаборатории, сберечь силы и заняться только этой проблемой.
– Он обнял меня за плечи, тыча в ухо густой шевелюрой и не переставая жевать.
– I am not going to show-off there. Как только вступит в силу государственная программа по фторуглеродам, ваша лаборатория первой получит финансирование, - продолжал грозить Филимон, выжидательно поглядывая на БД.

– Сворачивать эксперименты, чтобы сберечь силы для занятий "кумысом", все равно что останавливать часы, чтобы сберечь время, - мягко отбивался я.
– Я не могу прекратить

работы по искусственному сердцу и трансплантологии, потому что они выполняются в рамках уже с-существующих государственных п-программ, за которые нам п-платят деньги. Что касается консервации органов, это не просто хобби, как вам кажется. Это...

– Я знаю про вашу безответную любовь к консервации, - перебил он меня, совращая.
– Через год-полтора мы будем лауреатами Государственной премии, обещаю, и тогда вы сможете заняться чем угодно.

– Не горячитесь, Филюн.

– Хотите, чтобы я пустил в бой Даррел?
– грозил он, сознавая свое влияние на мою жену и тот прессинг, которому она может меня подвергнуть.

Филипп был научным руководителем диссертации Даррел, и она была готова к любым подвигам ради него.

– Your proffer if too problematical, - тянул я время, чтоб помягче сформулировать отказ.

– It won't do us harm if we drink!
– решительно сказал Филимон, зная, что под действием алкоголя я мягчаю душой и телом, и начал заряжать рюмки.

Мы выпили. Я принялся за шашлык, а Филипп вновь пошел в атаку:

– Осенью я собираюсь в Штаты и добьюсь, чтоб вас включили в группу.

Это был беспроигрышный ход. Только идиот мог отказаться от подобного предложения, имея в перспективе Государственную премию и прочие фторуглеродные прелести.

Независимо от моей воли рот открылся, чтоб произнести: "Годится!". Однако вместо этого я натужно выдавил:

– If it seems too good to be true, it probably is.

Филимон сделал вид, что оскорблен.

– Сделам так, - примирительно сказал я, - : я создам рабочую группу из двух человек, которые будут заниматься фторуглеродами. Подключу к ним биохимиков и гистологов. Посмотрим, что из этого получится. Чтобы вам было совсем комфортно, забудем вашу байку про Америку.

Мы сидели с Филимоном, двумя его приятелями - темными лошадками из Кутаиси, похожими на чикагских ганстеров, которых он представил как прокуроров, с Даррел и частью лабораторной публики, за великолепным грузинским столом в Кахетии, под тутовым деревом во дворе дома моего аспиранта Ираклия, по кличке Склифасовский. Его отец командовал отделом технического контроля, определяющим качество готовой продукции на местном винзаводе, и потому ни в чем себе не отказывал. Образ жизни винного командира распространялся и на сына, и я периодически пользовался этой волшебной вседозволенностью...

Через двор протекал, шурша галькой, ручей с ледяной голубой водой. По пыльному двору - я никогда не мог понять, почему во всех грузинских дворах, самых богатых или, наоборот, самых образованных людей, такая невероятная неухоженность и грязь - разгуливали крупные белые куры и синие с красным индюки, один из которых уже полеживал в желтом ореховом соусе в глубокой тарелке тонкого фарфора с вензелями. С дерева на стол падали зрелые тутовые ягоды, похожие на глаза гигантских стрекоз, а шашлыки жарили и подносили...