Донор
Шрифт:
– С человеком.
– Ну да, - после некоторой паузы кивнула я. Как же еще: ведь он был не-человеком, вот никогда и не был с человеком. Вот так, человеческого мужчины мне уже мало - подавай нечто. Но это нечто смотрело на меня своими пронзительными глазами, и я вынуждена была сознаться, что ни один человек не мог бы с ним сравниться. В его глазах горело пламя ночи, он обладал грацией и красотой зверя, он был свободен, как луна - это ощущалось в его теле, в линии плечей, которые были расправлены, и не ссутулены, как у меня, со спрятанной между ними головой, словно меня постоянно били палкой.
– Ты - особенный, - произнесла я, рассматривая его почти с благоговением.
–
– Не надо, - я едва не плакала, - иначе я никогда не захочу просыпаться, а бабуля этого не переживет. Мало ей, что ли родителей.
– Мне вдруг стало ужасно жалко и бабулю, и себя, и своей грустной одинокой жизни.
В этот же момент, когда я на полную катушку предалась страданиям, невесть откуда нахлынувшим на меня, раздалось дикое шипение Тараса Григорьевича, и я с изумлением уставилась на него, стоящего возле окна со вставшей дыбом шерстью.
– Ты чего это?
– Спросила я, протирая глаза не то от слез, не то со сна.
– А ну брысь отсюда, скотина дурная.
Григорьич махнул хвостом и скрылся в окне, настороженно зыркнув на меня.
– Вот дурень, - с досадой выплюнула я, поворачиваясь на кровати и, естественно, никого там не обнаружив.
– Такой сон, идиот хвостатый. Такой сон...
– Я рухнула на постель и застонала в подушку. Да, сон действительно был великолепным, и мне его теперь было никак не вернуть, и не завершить начатое с удивительным незнакомцем, и даже не повторить. Я и имени его не знала. Но в моей голове шелестом пронеслось: 'Андрей', словно ответ на вопрос. Не сомневаясь, я решила, что вспомнила ту часть сна, что стерлась из моей памяти, и довольно растянувшись на постели и вспоминая его лицо и руки, прошептала: - Андрей...
– А где наша Вик-то-рия?
– спросила я у Лены, выделяя слог 'то'.
– Дома, ей что-то нездоровится, слабость какая-то.
– Ответила она.
– Не здоровится, - хмыкнула я, скорее себе, чем на публику, - тут с температурой на работу ходишь, а ей не здоровится, видите ли. Принцесса.
– Зря ты так, вдруг и правда заболела, - покачала головой Лена.
– Если заболела, значит, все-таки есть на свете справедливость, - заметила я и сделала вид, что погрузилась с головой в работу. Вот из-за таких добродушных людей, как Лена, и могли существовать тираны вроде Вики. Потому что вечно она всем сочувствовала, всех пыталась понять. А Вика пользовалась, вытирала ноги и шла дальше. Я почти была уверена, что ей или лень было вставать или она снова отправилась к массажисту, парикмахеру, косметологу или куда там еще она ходила.
– Ты слышала, что с вашей?
– спросила Нинка, заскочившая со стопкой каких-то левых документов для виду.
– Что-что - дрыхнет, - ответила я.
– Нет, у нас девочка слышала разговор начальника, так он говорил с врачами - у нее что-то вроде малокровия и упадка сил, она в обморочном состоянии, отправили в больницу.
– Да с чего бы ей, - недоверчиво произнесла я.
– Это она кого угодно может до обморочного с упадком довести, но сама...
– Я тебе точно говорю, - кивнула Нина, и, подхватив бумаги, с деловым видом унеслась прочь.
– Что-то ты вялая какая, как сонная муха, - заметила бабуля, бодро шагающая к оградке на кладбище по знакомой тропинке.
Каждую весну мы
Я вздохнула, и вслушалась в рассказ бабули. Она тем временем уже дошла до проблем с крышей и перешла к тому, что надо бы подрезать яблоню, которая стоит сбоку от нашего дома.
– Да, сейчас они вылезут с пилой и непременно нам помогут, - не удержалась я.
На что бабуля лишь бросила в мою сторону грозный взгляд и строго произнесла:
– Не ерничай. Повырывай сорняки лучше вокруг.
И я, не споря, стала рвать всякую траву и лопухи, обильно покрывшие пространство между ландышами и сиренью. В каком-то смысле в такие дни я завидовала Тарасу Григорьевичу, который не обязан был присутствовать на этих непонятных мне мероприятиях, но, с другой стороны, мне нравилось гулять с бабулей и смотреть на цветы.
– И сирень эту вырви, много ее уже, торчит не впопад, - заметила бабуля.
Я с усилием вырвала из земли выросшую ветку и задержалась с ней в руке. Мне было жаль, из нее мог вырасти отличный куст.
– Может, я заберу ее к нам? Посадим рядом с домом?
– спросила я, но бабуля замахала на меня руками.
– Что ты! Выбрось и не думай. Нельзя с кладбища ничего приносить, что ты.
Пальцы разжались, и ветка упала на кучу сорванной травы. Почему люди так боятся всего, связанного со смертью? Почему упорно закрывают глаза на то, что всех нас ждет впереди? Мне казалось, что земля на кладбище ничем не отличается от другой земли, и что, в конце концов, за всю историю человечества уже не осталось земли без костей. Кто знает, на чем стоит наш с бабулей дом. Но спорить с ней и расстраивать мне не хотелось.
– Катя, - оказывается, бабушка снова что-то говорила мне, а я прослушала.
– Ты что-то сегодня совсем рассеянная. Не влюбилась ли?
– В кого?
– с привычной интонацией переспросила я. А потом вспомнила незнакомца из сна, и на моих щеках появился едва заметный румянец. Мне не хватало его. С тех пор, как проснулась, я постоянно думала о нем: думала, когда занималась проводками на работе, думала, когда Нина в курилке говорила о своем парне и строила догадки о Вике, думала, когда собиралась дома на кладбище. Он мягко вплетался во все мои мысли, и, казалось, стоит только всмотреться, как следует, и можно увидеть перед своим мысленным взором его глаза.
– О, неужто дождалась, - всплеснула руками бабуля.
– Ба, перестань, глупости, - покачала я головой, но она лишь хитро улыбнулась. Неужели так заметно, неужели я веду себя, как ее Хуанита из любимого сериала. Я ощущала себя и глупо, и неловко одновременно. Только я могла влюбиться в персонаж своего собственного сна. Скажи бабуле - и она совсем расстроится, поэтому я промолчала.
Всю дорогу домой мы шли молча, но у бабушки было явно хорошее настроение, и в глазах ее засветилась надежда. А я наблюдала украдкой за ней и не знала, что хуже: развеять ее фантазии или позволить им жить.