Дотянуться до моря

Гендер Аркадий

Народу в кафе было мало, и говорил я негромко, но, видимо, настолько экспрессивно, что белорубашечник через два столика беспокойно закрутил головой в нашем направлении. Пришлось ему улыбнуться — мол, все в порядке, чувак. Правда, задержав взгляд на моей визави он, похоже, не поверил. И верно — давно я не видел в глазах человека такого испуга, — может быть, никогда. Мне даже стало немного совестно за свою неожиданно такую слишком уж злую тираду, — честно говоря, давно меня уже так не накрывало. Из цветуще-розового лицо Лидии Тереньевны стало серым, гораздо серее, чем тогда, при первом знакомстве. Губы ее дрожали, чашка в руке ходила ходуном. Чтобы чай не пролился на ее Fendi, я аккуратно перехватил чашку и с наслаждением сделал пару глотков, чтобы сдобрить внезапную сухость во рту, — чай, как и все в «Онегине», был великолепным.

— А теперь, Лидия Терентьевна, — примирительно улыбнулся я ей, — успокойтесь, и расскажите подробно, что знаете по делу.

Слезы потекли из глаз г-жи Нарцыняк, безжалостно смывая с ресниц макияж, и я протянул ей платок. Но какие-то его параметры Лидию Терентьевну не устроили, и она вытянула из сумочки свой… платок-не платок, а какое-то кружевное чудо с монограммой, явно шитое на заказ. С его помощью она принялась вытираться и приводить себя в порядок, трубно высморкавшись в завершении. Через пару минут ее взгляд снова обрел осмысленное выражение.

— Ну,

зачем же вы так, А-арсений Андреич? — хрипловатым после слез голосом начала г-жа Нарцыняк. — После стольких лет… Я, право, не ожидала. Очевидно, что мы все, так сказать, в одной лодке, и выгребать нужно, разумеется, всем вместе.

Произнеся это, Лидия Терентьевна потянулась к чашке и, с удивлением обнаружив ее пустой, жестом позвала официанта.

— Будете что-нибудь, Арсений Андреич? — предупредительно спросила меня она.

Я покачал головой, и г-жа Нарцыняк на некоторое время выключилась из разговора, погрузившись в изучение меню, причем вышколенный официант принимал в этом изучении самое непосредственное участие, то и дело давая пояснения. Со стороны могло показаться, что идет процесс согласования свадебного меню человек на триста, а не выбор марки чая.

— Извините, Арсений Андреич, — наконец отпустив официанта, слабо улыбнулась мне г-жа Нарцыняк. — У них в меню больше ста сортов, без помощи разобраться совершенно невозможно!

И она воодушевленно всплеснула руками. Я смотрел на Лидию Терентьевну Нарцыняк, и мне хотелось выть. Человек сидит в тюрьме, а тут на высшем серьезе чай выбирают! Боже, ведь была же совершенно нормальная тетка, я помню! Что же превратило ее вот в эдакого монстра с зияющей пустотой на том месте, где у человека должна быть душа? Что, кроме времени, отделяет тогдашнюю офицерскую вдову от нынешней госпожи Нарцыняк? Ну, да, деньги, и немалые. Всего за три года они с ее милым шефом заработали только на нас больше сорока пяти миллионов рублей — полтора миллиона долларов! Думаю, не меньше им «откатили» все другие подрядчики, вместе взятые. Это три миллиона. «По честнаку», конечно, Гармонист со своей наперсницей вряд ли делился, но от четверти до трети, думаю, он ей с барского плеча отчинял. Это от семисот пятидесяти тысяч до миллиона. Долларов. Эта миловидная, чуть полная, очень хорошо одетая женщина, сидящая напротив меня, будучи простым менеджером в системе управления некоего непервостепенного госучреждения, была долларовой миллионершей. То есть, мне, бизнесмену, хозяину немелкой компании, обеспечивающей трудоустройство нескольким сотням человек, по личным доходам она была сильно не ровня. На западе люди с такой разницей в поступлениях селятся в разных кварталах в городах и в разных отелях на отдыхе. Миллион баксов на личном счете в каком-нибудь швейцарском или лихтенштейнском банке (или в банке, закопанной в огороде — в виде местечковой альтернативы) — это давно уже было мечтой жизни, вернее, материальной составляющей моей жизненной мечты. Миллион долларов делает вас свободным — в материальном плане, естественно. Эта сумма позволяет вам отгородиться от государства с его всегда подавительной по отношению к отдельно взятому гражданину системой высоким забором и класть на это государство «с прибором» — если, конечно, сидеть тихо и не высовываться. Такая сумма позволяет не нуждаться на старости лет достойно доживать свой век, не становясь частью огромного моря несчастных стариков и старух, кроме подачки, высокопарно именуемой пенсией, других доходов не имеющих. А в крайнем случае, если государство все-таки дотянет до вас свои щупальца, с такими деньгами можно просто свалить от этих сопливых осинок и доживать свой век в какой-нибудь недорогой цивилизованной и стране типа Болгарии, Чили или Индии.

Конечно, за двадцать с лишним лет моего занятия бизнесом у меня были времена, когда я «стоил» куда больше. Но, во-первых, три раза приходилось начинать практически с нуля, а во-вторых — тогда, раньше, деньги зарабатывались куда проще и быстрее. Все просто: было больше ниш, нетроганных участков для деятельности, — сейчас, как говорится, все «позанято». Да и пресс государства — легальный, налоговый, и нелегальный, взяточный — был куда легче. В начале девяностых бизнес с рентабельностью меньше семидесяти процентов бы неинтересен. Вы только подумайте — семьдесят процентов! То есть в каждом полученном рубле семьдесят копеек составляла чистая прибыль. Сейчас было очень хорошо, если оставалось семь, а то и пять, три. А еще компании бывало по несколько месяцев сидеть вовсе без подрядов, и немаленькую зарплату коллективу при этом я все равно платил — из резервного фонда, то есть из прибыли предыдущих объектов. То есть из денег, которые при другом раскладе я, как хозяин, мог бы использовать на личные нужды. Так что для меня свободный, экстрагированно-чистый миллион долларов уже много лет был некоей недостижимой мечтой, фата-морганой. Я так и решил: вот, заработаю заветный «лям» — чистый, свободный от необходимости сразу тратить его на то и на это, и — баста, можно и «пошабашить». Вот только времени до неизбежного «суши весла», когда уже не то, чтобы больше не захочется, а, скорее, «не заможется», оставалось все меньше. А г-жа Нарцыняк заработала эту сумму (нет, не заработала — получила!) за три года, просто исполняя свои прямые служебные обязанности, еще зарплату с премиями за это имея! И — ни копейки налогов, разумеется. И из нормального (может быть, даже приличного) человека стала черт-знает-кем. И я испытал внезапный приступ глубокого удовлетворения, что пять минут назад, наконец-то, разговаривал с этой женщиной так, как, по моему мнению, она этого заслуживает.

— О, да, насчет лодки — это я согласен, — подпустил я сарказму. — Надо только добавить, что лодка эта с сегодняшнего утра стремительно несется к водопаду. И, чтобы выгрести, нужны усилия всех гребцов, а не так, что кто-то мышцу напрягает, а кто-то ножки свесил и на гармошке поигрывает. Хотелось бы, чтобы вы передали это своему высокомузыкальному шефу. А сейчас расскажите, как было дело.

События развивались так. Еще в пятницу я последний раз разговаривал с Лидией Терентьевной и интересовался у нее, все ли в порядке с понедельничным мероприятием. «Все в полном порядке, А-арсений Андреич, не беспокойтесь. К конкурсу допущены всего три фирмы. У одной не все виды работ есть в приложении к лицензии, и на этом основании мы их снимем. У другой тоже что-то не так, — как говорит наш любимый шеф, «запятые не того цвета», ха-ха! Вы уезжаете? Надолго? Езжайте спокойно, все будет а-атлично!» — голосом беспечным, как взмахи крыльев майской бабочки, напутствовала меня госпожа Нарцыняк (видимо, уже пересчитывая в уме свою долю). Не могу сказать, что подозревал, что все пойдет не так — слишком уж безоблачным было небо над головой, грому взяться было, вроде бы, совершенно неоткуда — но вот как-то скребло под ложечкой. Правда, это были опасения рода, что в последний момент всплывет какая-нибудь дурацкая ошибка — подписи нет в нужном месте, или гарантийный взнос бухгалтерия не туда перевела, такое уже не раз бывало. Но что будет та-а-кое я, конечно, не предполагал. В пятницу вечером на некую девушку Веронику,

сотрудницу Лидии Терентьевны, вышел представитель той самой второй по счету фирмы, допущенной к участию в конкурсе, у которой было что-то не то в лицензии. Называлась фирма «РеставР». Ребята из «РеставРа» объяснили девушке, что изучили статистику торгов по Министерству за последние три года и сделали вывод, что компания «Арми-Строй», скорее всего, является потенциальным фаворитом — проще говоря, существует коррупционный сговор. Они, ребята эти, не против коррупционных сговоров — сами такие, правила игры знают и не собираются их нарушать. Но дело в том, что с точки зрения реставрационных работ у них, ребят этих, куда больше регалий, чем у «Арми-Строй», и по идее, конкурс-то должны выиграть они. Но ведь выиграет «Арми-Строй», так за счет чего? Проанализировав свою заявку, ребята нашли в ней всего одну потенциальную «дырку» — отсутствие некоего вида работ в лицензии. Но по какому-то там недавнему постановлению наличие этого вида работ у компании-претендента необязательно, потому что работы эти может выполнить специализированная организация на субподряде. Поэтому в случае выигрыша «Арми-Строй» «РеставР» подаст апелляцию, результаты будут отменены, и конкурс будет переигрываться с непредсказуемыми последствиями. Нет, ребята из «РеставРа» не собираются нарушать сложившиеся связи и лезть со своей лопатой в чужой огород. Но они тоже не лохи поселковые и считают, что в этой ситуации им причитается компнсация. Поэтому они просят полтора миллиона наличными непосредственно перед началом конкурса, и гарантируют свое невмешательство. Девушка Вероника кивнула, сказала: «Угу, поняла» и побежала разыскивать шефиню. Но, на беду, Лидия Терентьевна в этот пятничный вечер была на каком-то пафосном концерте в Лакшери Виллидж на Рублевке, звонки Вероники увидела уже заполночь и перезванивать не стала. Утром в субботу она — дура пустоголовая — о звонках подчиненной вообще забыла. И если бы Вероника не напомнила о себе сама, то ничего и не было бы, но обязательная девушка позвонила. Лидия Терентьевна напряглась, но вместо того, чтобы сразу связаться со мной (я был еще в аэропорту), начала названивать Гармонисту. Тот тоже сначала не отвечал, потом думал, потом дал указание, что проблему надо решать скорее всего, так, как предлагает «РеставР», но чтобы это ни в коем случае не было из их, заказчика, доли. И чтобы Нарцыняк позвонила мне и передала мне такое прямое его указание. Но и тут инициативная Нарцыняк мне не звонит, а дает указание Веронике связаться с «вымогателями» и «понизить» их до миллиона, — ведь это из денег подрядчика и, значит, она делает доброе дело! Девушка звонит и выполняет указание шефини с точностью до ста тысяч. И только после этого Лидия Терентьевна набирает мой номер. Но я уже был в Турции, вовсю общался с Ивой, и севший айфон был мне глубоко пофигу. Тогда Нарцыняк звонит Питкесу. Самойлыч перезванивает мне и тоже, что называется, «целует пробой». Не зная, выйду ли я вообще до понедельника на связь, он принимает решение следовать прямому указанию заказчика и командует Павлику в понедельник утром привезти деньги к зданию Министерства. Обо всем этом Самойлыч докладывает г-же Нарцыняк, и та «с чувством долга» забывает обо все этой суете до утра понедельника. Какого черта старый еврей не дозвонился до меня в воскресенье, когда я включил телефон?» — злил я себя самого. Ведь признаки подставы налицо — по крайней мере, сейчас это было очевидно. Первое — запросили очень мало, вполне могли стребовать миллионов пять. Второе — слишком легко согласились на уменьшение суммы, но до миллиона «скатываться» не стали, видимо, чтобы не вызвать подозрений. В общем, наживка явная. Но святая душа Питкес вряд ли это «словил», а из врожденной интеллигентности (начальник отдыхает, отключил телефон, не хочет, чтоб его беспокоили, на мостике я, значит, мне и принимать решение) позвонил один раз, не дозвонился и больше не стал. И даже что-то, предположим, подозревая, в понедельник из порядочности и интеллигентности Питкес «под танк» Павлика посылать не стал, а понес «котлету» сам. Конечно, в данном случае речь не о том, кто «более ценный член экипажа», а кто менее; если бы взяли Павлика, я бы сейчас точно так же напрягался по его поводу. Другое дело, что Павлик — отставной офицер, бывал в переделках, его прессовать — упрессуешься. И Питкес — старый, не очень здоровый еврей-интеллигент. С этой точки зрения лучше бы был Павлик. Но история, как известно, с сослагательным наклонением не в ладах. В общем, на передаче «котлеты» Питкеса и «приняли». После чего старший группы, представившийся майором Ставрасовым («еще один майор!» — мелькнуло у меня), нашел госпожу Нарцыняк, уже рассаживающуюся в президиуме конкурсной комиссии, и прямым текстом посоветовал мероприятие отменить, потому что конкурсанты задержаны по подозрению в нарушении коррупционного законодательства.

— Что, так и сказал, «коррупционного законодательства»? — хмуро переспросил я.

— Ну, да, — ответила г-жа Нарцыняк, но было видно, что в формулировке она не уверена.

Я кивком головы велел ей продолжать, и Лидия Терентьевна поведала, что она поинтересовалась, все ли конкурсанты нарушили законодательство? «А сколько их у вас?» — спросил майор, на что г-жа Нарцыняк сказала, что трое. «Нет, не все», — подумав, ответил майор.

— Тогда я спросила у него, не будет ли правильным, если мы объявим победителем невиновного претендента? — радостным голосом, видно, и сейчас восхищаясь собственной сообразительности, проложила Лидия Терентьевна.

У меня комок воздуха встал в горле комом. Г-жа Нарцыняк не только сразу же после получения весьма невнятной информации списала нас со всех счетов, но и полагала такое свое решение совершенно правильным и удачным со всех точек зрения. «Вот же сука!» — подумалось мне.

— И что же майор? — с усмешкой, напомнившей мне термин «сардоническая», поинтересовался я.

— Майор сказал, что определением виновности у нас занимается суд, и поэтому во избежание недоразумений сейчас он настоятельно рекомендует нам проведение оглашения результатов отложить, — с нотками благоговения в голосе ответила Лидия Терентьевна.

Я снова усмехнулся, на этот раз про себя — охотничий пес оказался лояльнее к жертве, чем тот, кого жертва считала «своим». А Лидия Терентьевна Нарцыняк, пожав плечами, что, видимо, означало: «Вроде, все», с чистой совестью принялась за чай.

— И все? — удивился я. — То есть, вас никого не тягали? Веронику эту вашу?

С видом испуганной и ничего не понимающей совы г-жа Нарцыняк замотала головой.

— Так чего ж вы мои звонки сбрасывали, эсэмэски слали? — раздраженно спросил я. — Я понял, что вы тоже там вовлечены во все это, в одном кипятке варитесь!

— Нет, ну, то есть, да, мы тоже были вовлечены, — содержательно зачастила она. — Мы занимались решением вопроса, как нам теперь быть с этим контрактом, ведь мы хотели срочно начинать работы, что говорить начальству и все такое прочее.

И госпожа Нарцыняк возвела на меня свои совершенно честные и чистые глаза. Да, уж: даже в такой момент ничего, кроме вопроса, а кто же теперь им откатит, этих людей не интересовало. Брезгливо захотелось отодвинуться подальше, плюнуть, уйти, но нужно было «через не могу» продолжать общаться в попытке что-то еще выяснить. Хотя, видимо, госпожа Нарцыняк больше ничего не знала. Черт, небогато, в общих чертах я и сам все так себе и представлял.