Дотянуться до моря
Шрифт:
Я оборвал ее излияния, сказав, что штатские, вероятно, все офицеры, а автоматчик — младший состав, и чай вместе им не положено по уставу, предложил Фенечке напоить автоматчика чаем отдельно, выяснил, кто из сотрудников компании оказался блокирован в офисе, велел про разговор со мной оккупантам пока ничего не говорить, пообещал скоро перезвонить и «повесил трубку».
После разговора в голове гудело, как после попойки. Информация была непонятной, и поэтому вызывала инстинктивный страх. Вернее, то что происходило в офисе, хоть и нельзя было назвать делом совсем уж повседневным, но, скорее всего, было обыкновенным «маски-шоу» — налетом правоохранительных органов, к которым российскому (тем более, московскому) бизнесмену не привыкать. В девяностые налетали бандюки, по результатам налета становившиеся «крышей»; потом наведывались другие бандюки, узнавали, что «крыша» уже есть и отваливали; потом приходили совсем третьи, видевшие себя заменой старой «крыше», и тогда были «разборки» и «стрелки», иногда со стрельбой. На рубеже двухтысячных стали приходить менты, с разной степенью вежливости объясняли бандюкам, кто теперь «в хате батька», вежливо намекали бизнесменам, что «их кровельные материалы» надежнее и дешевле, и становились новой крышей. Но наивно было думать, что эта «крыша» защищала от любых сюрпризов погоды. Если, не дай Бог, вы или ваш бизнес становился предметом интереса какой-нибудь более высокой инстанции, чем та, которая вас «крышевала», то «ваши»,
Так что насчет «маски-шоу» в офисе, хотя это было неприятно и ничего хорошего не предвещало, я не очень-то беспокоился, будучи уверен, что масштаб угрозы мне (вернее, Вите Бранку) вполне по зубам. Например, в позапрошлом, богатом на подобные театрализованные представления году, «маски-шоу» появлялись у нас в офисе трижды, причем все три раза — из разных служб МВД и безо всякой связи друг с другом! Два наезда из трех были, по выражению Бранка, «игрушечными» — на «ликвидацию последствий» каждого из них Вите понадобилось по одному телефонному звонку. Третье шоу было срежессировано гораздо лучше: в процессе обыска в офисе «нашли» подброшенные самими производившими обыск печати десятка фирм, проходивших по уголовным делам по «отмыванию» денег. В тот раз представление «бродячих артистов» застало меня в офисе, я вместе со всеми три часа ждал, пока идет обыск, потом меня пригласили в кабинет бухгалтерши и с торжествующим видом показали печати, якобы найденные в одном из ящиков ее стола. На вопрос «Это ваши?» бухгалтерша Виктория Михайловна — субтильное и пугливое существо врожденно-анорексичной наружности — не то, что ничего сказать не смогла, а чуть в обморок не упала, но все же из последних сил отрицательно покачала головой. Если уж она в таких запредельно стрессовых для нее обстоятельствах говорила «нет», значит, это точно было правдой. Я сразу успокоился, потому что до того стопроцентной уверенности в том, что печати подкинуты, у меня не было: человеческое раздолбайство безгранично (могли забыть какие-то стародавние печати где-нибудь в дальнем углу), еще более безгранична человеческая глупость (вполне могли поназаказывать печати каких-нибудь «умерших» организаций, чтобы закрыть застарелые дырки в отчетности, да так и бросить валяться где-нибудь в ящике, не уничтожив сразу же после того, как в бутафории минула надобность). После первого действия «Шмон» постановка перетекла в действие второе — «Развод», заключавшееся в том, что их старший, для пущей солидности посадив чуть сзади «шестерку», минут сорок убеждал меня «рассказать все», что им «все известно» и что все, «о ком я даже не догадываюсь», уже дали показания. Я, стараясь выглядеть совершенно спокойно и невозмутимо (хотя, конечно, везде, где только можно, екало и сжималось), выслушал увещевания, согласно кивая головой, а потом написал в объяснении, что ни лично я, ни любой из сотрудников компании не имеют к печатям никакого отношения и предположил, что печати могли попасть в ящик стола бухгалтерши Тузлуковой Вэ. Эм., случайно выпав из кармана одного из обыскантов, где, очевидно, до того времени и находились. И что подтверждением моих слов может стать дактилоскопическая экспертиза, которой, я уверен, не удастся обнаружить на печатях отпечатков пальцев моих сотрудников. Прочитав мой опус, старший крякнул, многозначительным взглядом отправил «шестерку» из кабинета и уставился на меня взглядом доброй бабушки. Началось третье действие — «Уламывание». Совершенно откровенно дядечка поведал мне, что раз уж вышла «такая байда», то «задний ход» они уже дать не могут, в протоколе про печати все равно напишут. А печати — такая вещь, всенепременнейший атрибут деяний по статье 159 точка четыре, пункт четвертый, мошенничество в сфере предпринимательства, до пяти лет. Это как начальство посмотрит, может и уголовное дело нарисоваться и, глядишь, до суда недалеко. А уж та-а-ам — черт его знает, с какой ноги судья утром встанет? Ну, посадка, предположим, с такой хилой доказательной базой и при хорошем адвокате, это — вряд ли, но условно запросто можно схлопотать. А это — судимость, и весь срок, как по ниточке, не дай Бог, ДэТэПэ, там, бытовуха или еще чего. Оно вам надо? И всего-то сороковник (сорок тысяч долларов) какой-то несчастный, чтобы ничего этого не было. Согласитесь, Арсений Андреич, по-божески ведь, при ваших-то доходах, а? А то ведь за ниточку и дальше можно потянуть, и прочие нарушения могут вскрыться, потому что строительный бизнес — штука сложная, строить, не нарушая законы, практически невозможно, нам с вами это хорошо известно. Так, может, по-хорошему? Уж коли пересеклись случайно, если можно так выразиться, на встречных курсах, давайте разойдемся мирно, тэсэзэть, как в море корабли, не стучась друг об друга бортами?
Я сидел, тихо ненавидел эту добрую, довольную собой и жизнью харю, думал, что не такой представлял себе будущее своей страны из какого-нибудь 91-го, и разрывался между желанием поступить, как надо (скорее, уверенностью в Вите), и стремлением побыстрее закончить это гнусное и тревожное шоу — то есть, дать денег (благо, такая сумма на тот момент была) — нате, подавитесь. К счастью, слабина верх не взяла, проситель был вежливо, но твердо послан и удалился, уводя с собой свою банду, внятно при этом матерясь. Личностью он оказался злобной и мстительной, замутил все даже гуще, чем обещал, завел уголовное дело, и даже после последовавшего от его начальства указания оставить меня в покое (результат Витиного вмешательства), как злобный пес, несогласный с командой «К ноге!», еще долго скалил клыки, слал повестки на допросы и какие-то очные ставки, пока, наконец, не отстал. Бранк снова выручил. Кстати, он же выяснил, откуда росли ноги наезда, — ведь не по алфавиту же, в самом деле, «маски-шоу» выбирают объект для своего перформанса! Оказалось, что за пару недель до даты представления у нас тот же творческий коллектив по
В общем, скорее всего, имеет место очередная задачка для Вити Бранка, которую он, как обычно, решит на «раз», в крайнем случае, на «раз-два». Надо, как это ни неприятно, ехать в офис, встречаться с «людями», выяснять, «чьих будете?», из какого угла обширного московского княжества бескрайнего эмвэдэшного королевства прибыли, что написано в верительных грамотах, то бишь, в ордере, потом звонить Вите, — все, как обычно. Но вот с Питкесом совершенно непонятно. И вообще: несмотря на то, что по Феничкиному рассказу получалось, что визитеры об аресте Самойлыча первый раз услышали от нее (просто среагировали быстро и правильно, профессионалы), но — вдруг нет? Вдруг тут связь, и происходит нечто гораздо большее, чем рядовое «маски-шоу»? Возможно, и меня — «под руки белые примут»? Тогда на кой хрен соваться в офис, самому да зверю в пасть? Не, надо сначала звонить Вите… Или — нет, сначала надо постараться выяснить хоть что-то про Питкеса.
Я набрал номер Самойлыча — так, на всякий случай, и он ожидаемо не ответил, хотя выключен не был. Потом позвонил Диме Крайнову и выяснил, что привез он Питкеса на Министерство без четверти одиннадцать и встал в переулке в теньке. В переулок этот выходил задний двор Министерства, и Крайнов, когда парковался, приметил, что в ворота заднего двора, как к себе домой, заехала тонированная Волга с «ментовскими» номерами. «С синими, штоль?» — переспросил я. «Не, с обычными», — возразил Крайнов. «Откуда тогда знаешь, что машина ментовская?» — строго переспросил я, зная любовь водилы к привирательству. «АМР 97 — сто процентов ментовская серия, обижаете!» — нахохлился Крайнов, пришлось поверить. Из Волги вышли три человека и вошли в Министерство. А примерно через сорок минут Крайнов увидел, как двое из этих троих вывели из заднего подъезда Питкеса, крепко держа его под локти, и подозрительно сжатые запястья того были прикрыты курткой. Питкеса посадили в машину, она уехала, а Крайнов сразу позвонил в контору. Я Крайнова не любил: он был балабол, да еще из тех, кто, что называется, «не переработает», но пришлось сказать, что он молодец.
Я позвонил Павлу Морозову — отставному офицера в возрасте глубоко за сорок, которого, однако, за глаза (а иногда, забывшись, и в глаза) никто никак, кроме как «Павликом» не звал.
— Э-э, слушаю, Асений Андреич! — почти сразу же раздался в рубке хорошо поставленный плацевый баритон Павлика.
— Павел! — обрадованный тому, что хоть кто-то — сразу ясно по тону — не арестован и не заблокирован в офисе, радостно воскликнул я. — Здравствуйте! У вас все в порядке?
— Э-э, в каком смысле, Арсений Андреич? — поинтересовался Павлик, чем окончательно убедил меня, что с интересующей меня точки зрения у Павлика проблем нет.
— Неважно, — отмахнулся от ненужного вопроса я. — Вижу, что все в порядке. Вы где сейчас, если не секрет?
— Нет, не секрет, — совершенно серьезно ответил Павлик. — Я сижу в кафе недалеко от Министерства, пью уже пятую чашку чая и жду, когда Борис Самойлович после оглашения результатов мне позвонит.
— А то, что результаты уже почти два часа оглашаются, вам странным не показалось? — ехидно поддел я Павлика.
— Никак нет, — безынтонационным голосом киборга ответил он. — Борис Самойлович сказал, что позвонит, когда все закончится, и никаких других инструкций не оставлял. А что, что-то случилось?
Да уж, случилось, прах раздери это Министерство вместе со всеми их торгами, конкурсами и аукционами! Сколько сил и нервов здесь положено, и теперь вот — нате! На самом деле статус министерства это учреждение в ходе одной из многочисленных пертурбаций в структуре правительства уже довольно давно потеряло, став Госкомитетом, но мы по старой памяти продолжали именовать его старым титулом. С Министерством мы начали работать года четыре назад благодаря знакомству с некоей дамой по имени Лидия Терентьевна Нарцыняк, с которой меня свел один мой бывший заказчик по фамилии Князин, с которым со времен совместной работы сохранились прекрасные отношения. Она была вдовой его давнего сослуживца, какими-то путями попала в административное управление Министерства «замшей» руководителя, где ей сразу же поручили провести в весьма обветшалом здании учреждения небольшой ремонт. Она обратилась к Князину с просьбой «подтянуть» надежную во всех отношениях строительную компанию, последовал звонок мне, и — закрутилось. Почти два года мы ремонтировали здание Министерства от фундамента до крыши, и это был едва ли не основной наш заказчик. Но потом ремонтировать стало больше нечего, иссяк и интерес сторон друг к другу. Почти год я о Лидии Терентьевне ничего не слышал, пока месяца полтора назад она неожиданно не позвонила сама. Оказалось, что ей неожиданно поручили провести большой, помпезный и дорогостоящий ремонт в исторической части здания, куда таких как мы общестроителей, как правило, не звали в угоду узкоспециализированным реставрационным компаниям. Но то ли реставраторы, зажравшись, в чем-то облажались, то ли не угодило чем-то министру управление капитального строительства, курирующее реставрацию, — как бы то ни было, этот ремонт поручили Лидии, то есть, по сути, нам. Мы быстренько собрали пакет документов, подали заявку и оставалось только ждать дня оглашения результатов конкурса, то есть, дня сегодняшнего, когда нас должны были объявить победителями. Обеспечение нашей победы было делом Лидии Терентьевны, и она всегда справлялась со своей задачей на отлично. Как всегда, на подобного рода процедуры идти должен был Павлик. Сегодня все должно было быть, как всегда. Так какого же черта туда поперся Питкес?!
— Павел, а что на оглашении делает Борис Самойлович? — вслед за своими мыслями вопросил я Павлика вслух. — Почему не вы-то там, а он? Мы же в пятницу все обсудили!
— Так в субботу последовала новая вводная, — с уставной готовностью пояснил Павлик. — От исполняющего обязанности руководителя, так сказать.
Павлик замолчал, очевидно полагая, что теперь мне все ясно. Ну, да, «новая вводная», — чего уж яснее. Мне вспомнилась героиня кого-то из английских писателей 19-го века, домоправительница, по-британски невозмутимая, на вопрос, знает ли она, который теперь час, отвечавшая: «Знаю, сэр». Не иначе, у Павлика в родословной были британские корни.
— Что за вводная, Павел? — четко и раздельно спросил я Павлика, пытаясь дать ему понять, что я раздражен его лаконичностью. — Поподробнее, я вас прошу.
— А, подробно? — облегченно ответил Павлик тоном человека, которому, наконец, стало ясно, чего от него хотят. — Значит, так. В субботу, примерно в 21–15 (я был на даче, мы как раз за стол садились), мне позвонил Борис Самойлович. Он сказал, что он разговаривал с… я точно не помню… Людмилой… Люси…
— Лидией Терентьевной? — нетерпеливо перебил его я